Сентиментализм в русской литературе XIX века

Во второй половине XVIII в. в европейской литературе возникает течение, получившее название сентиментализм (от французского слова sentimentalism, что означает чувствительность). Само название дает четкое представление о сути и характере нового явления. Основной чертой, ведущим качеством человеческой личности провозглашался не разум, как этобыло в классицизме и в эпоху Просвещения, а чувство, не ум, а сердце.

Что же произошло? Две идеи, утверждавшие, что мир может быть перестроен по законам разума, или что просвещенный монарх, просвещенные дворяне, которые превыше всего ставили благо отечества и подавали в этом отношении пример всем остальным сословиям, могут преобразовать жизнь в соответствии с идеалами добра и справедливости, потерпели поражение. Действительность как была, так и осталась жестокой и несправедливой. Куда же деваться человеку, как сохранить свою неповторимую личность, свою индивидуальность от зла, всеобщей вражды, от невежества и безрассудства, которые господствуют в мире? Остается одно — уйти в себя, провозгласить единственной ценностью не государство, но человека с его чувствами, мечтами, тонкими переживаниями, с его душой и сердцем. Только сердечные порывы истинны и непреложны; только они —верный компас в океане жизни.

У сентименталистов было много, общего с Просвещением. И прежде всего —демократические тенденции, их симпатии к простым, обыкновенным людям (обычно они противопоставлялись развращенной знати). Но разум они уже не основанные только на рационализме. [Яркий пример тому — противопоставление города (цивилизации) деревне (воплощению простоты и естественности).

На развитие европейского сентиментализма определяющее влияние оказало творчество французского писателя Жана-Жака Руссо (1712—1778). По его убеждению, каждый человек рождается добрым и хорошим. Он становится порочным и злым под влиянием развращенного общества. Поэтому естественный человек, живущий по законам природы, неизменно нравственнее«человека, созданного обществом». В первобытном состоянии все люди были счастливы. Цивилизация породила социальное неравенство, роскошь и нищету, чванство, разврат...

Изменить этот мир, используя только разум, нельзя. Нужно обратиться к лучшим качествам человека, заложенным природой, к его естественным стремлениям, душевным порывам. Так в литературе появляется новый герой (героиня) — простой и незнатный человек, наделенный высокими душевными качествами, руководствующийся велениями сердца, чуждый цивилизации. Ценность человека теперь определяется не его знатным происхождением или богатством, но чистотой помыслов, чувством собственного достоинства.

Происходят существенные изменения и в жанровой системе. Теперь нет четкого деления на высшие и низшие жанры. Сентименталисты отдают предпочтение дневникам, письмам, заметкам о путешествиях, воспоминаниям,— иными словами, жанрам, в которых повествование ведется от первого лица и где личность могла бы выразить себя наиболее полно. Напряженный интерес к внутреннему миру человека, стремление разобраться в собственной душе, которая, по их мнению, является абсолютной ценностью, предопределила и жанровые поиски, и особенности повествовательной манеры, и своеобразие языка.

Сентименталисты принципиально отказывались от строгих литературных правил, которые были так характерны для классицизма. Отстаивание свободы личности приводило к решительному утверждению свободы литературного творчества. Появляется такое «я», которое классицистов просто не интересовало. Вспомните творчество Ломоносова – личностное начало в его произведениях отсутствовало. У Державина уже вполне ощутимо его поэтическое «я». У сентименталистов же образ автора выдвигается на первый план.

Очень ярко черты сентиментализма проявились в творчестве английского писателя Л. Стерна: его «Сентиментальное путешествие» (1768) и дало название новому течению. Во Франции видным представителем сентиментализма был Жан-Жак Руссо (хотя, как вы уже знаете, в его творчестве были и просветительские идеи); в Германии сентиментализм оказал воздействие на ранний период творчества Гете и Шиллера.

В России сентиментализм связан прежде всего с именем Н. М. Карамзина.

В истории литературы (и не только литературы, но и других искусств—живописи, музыки) сентиментализм, сыграл очень важную роль. Внимание к миру личных переживаний человека, его внутреннему миру, появление нового героя, усиление авторского начала, обновление жанровой системы, преодоление классицистической нормативности — все это было подготовкой к тем решительным изменениям, которые произошли в литературе XIX в.

Что такое сентиментализм?

Сентиментализм – это течение в литературе и искусстве 2-й половины 18 в. в Западной Европе и России, подготовленное кризисом просветительского рационализма. Наиболее законченное выражение получил в Англии, где ранее всего сформировалась идеология третьего сословия и выявились её внутренние противоречия. Доминантой «человеческой природы» сентиментализм объявил чувство, а не разум, скомпрометированный буржуазной практикой. Не порывая с Просвещением, сентиментализм остался верен идеалу нормативной личности, однако условием её осуществления полагал не «разумное» переустройство мира, а высвобождение и совершенствование «естественных» чувств. Герой просветительской литературы в сентиментализме более индивидуализирован, его внутренний мир обогащается способностью сопереживать, чутко откликаться на происходящее вокруг. По происхождению (или по убеждениям) сентименталистский герой — демократ; богатый духовный мир простолюдина — одно из основных открытий и завоеваний сентиментализма. Впервые сентиментальные настроения (идиллия на лоне природы, меланхолическая созерцательность) выявились в поэзии Дж. Томсона («Времена года», 1730), Э. Юнга («Ночные думы», 1742-45) и Т. Грея («Элегия, написанная на сельском кладбище», 1751). Элегический тон сентименталистской поэзии неотделим от патриархальной идеализации; лишь в поэзии поздних сентименталистов (70-80-е гг.) О. Голдсмита, У. Купера и Дж. Крабба содержится социально-конкретное раскрытие «сельской» темы — массовое обнищание крестьян, брошенные деревни. Сентиментальные мотивы прозвучали в психологических романах С.Ричардсона, у позднего Г.Филдинга («Амелия», 1752). Однако окончательно сентиментализм оформляется в творчестве Л.Стерна, чьё незаконченное «Сентиментальное путешествие» (1768) дало название всему течению. Вслед за Д. Юмом, Стерн показал «нетождественность» человека самому себе, его способность быть «разным». Но, в отличие от предромантизма, развивавшегося с ним параллельно, сентиментализму чуждо «иррациональное»: противоречивость настроений, импульсивный характер душевных порывов доступны рационалистическому истолкованию, диалектика души уловима. Основные черты английского сентиментализма (Голдсмит, поздний Смоллетт, Г. Макензи и др.) — «чувствительность», не лишённая экзальтированности, и главное — ирония и юмор, обеспечившие пародийное развенчание просветительского канона и
одновременно допускавшие скептическое отношение сентиментализма к собственным возможностям (у Стерна). Общеевропейское культурное общение и типологическая близость в развитии литератур (психологические романы П. Мариво и А. Прево, «мещанские драмы» Д. Дидро, «Мать» Бомарше — во Франции; «серьёзная комедия» К. Ф. Геллерта, рассудочно-чувствительная поэзия Ф. Г. Клопштока — в Германии) обусловили стремительное распространение сентиментализма. Однако характерно, что в Германии и особенно в предреволюционной Франции демократические тенденции сентиментализма получили наиболее радикальное выражение (Ж. Ж. Руссо, движение «бури и натиска»). Творчество Руссо («Новая Элоиза», 1761) — вершина европейского сентиментализма. Как позднее И. В. Гёте в «Вертере», Руссо детерминирует сентименталистского героя социальной средой («Исповедь»). В общественный контекст включены и сентименталистские герои Дидро («Жак-фаталист», «Племянник Рамо»). Под влиянием сентиментализма развивается драматургия Г. Э. Лессинга. В то же время французскую и немецкую литературу захлёстывает волна прямых подражаний Стерну.

В России представителями сентиментализма были М. Н. Муравьев, Н. М. Карамзин («Бедная Лиза», 1792), И. И. Дмитриев, В. В. Капнист, Н. А. Львов, молодой В. А. Жуковский и др. Преимущественно дворянский по своему характеру, русский сентиментализм в значительной степени рационалистичен, в нём сильна дидактическая установка («Письма русского путешественника» Карамзина, ч. 1, 1792). В условиях России важнее оказались просветительские тенденции в сентиментализме. Совершенству литературный язык, русские сентименталисты обращались и к разговорным нормам, вводили просторечие. Исследователи находят безусловные черты сентименталистской поэтики в творчестве А. Н. Радищева.

Карамзин как ярчайший представитель классицизма. «Петр Россам дал тела, Екатерина — душу». Так, известным стихом, определялось взаимное отношение двух творцов новой русской цивилизации. Приблизительно в таком же отношении находятся и создатели новой русской литературы: Ломоносов и Карамзин. Ломоносов приготовил тот материал, из которого образуется литература; Карамзин вдохнул в него живую душу и сделал печатное слово выразителем духовной жизни и отчасти руководителем русского общества. Белинский говорит, что Карамзин создал русскую публику, которой до него не было, создал читателей — а так как без читателей литература немыслима, то смело можно сказать, что литература, в современном значении этого слова, началась у нас с эпохи Карамзина и началась именно благодаря его знаниям, энергии, тонкому вкусу и незаурядному таланту. Карамзин не был поэтом: он лишен
творческой фантазии, вкус его односторонен; идеи, которые он проводил, не отличаются глубиной и оригинальностью; великим своим значением он более всего обязан своей деятельной любви к литературе и так называемым гуманным наукам. Подготовка Карамзина была широка, но неправильна илишена солидных основ; по словам Грота, он «более читал, чем учился». Серьезное его развитие начинается под влиянием Дружеского общества. Глубокое религиозное чувство, унаследованное им от матери, филантропические стремления, мечтательная гуманность, платоническая любовь к свободе, равенству и братству с одной стороны и беззаветно-смиренное подчинение властям предержащим — с другой, патриотизм и преклонение перед европейской культурой, высокое уважение к просвещению во всех его видах, но при этом нерасположение к галломании и реакция против скептически-холодного отношения к жизни и против насмешливого неверия, стремление к изучению памятников родной старины — все это или заимствовано Карамзиным от Новикова и его товарищей, или укреплено их воздействием. Пример Новикова показал Карамзину, что и вне государственной службы можно приносить пользу своему отечеству, и начертал для него программу его собственной жизни. Под влиянием А. Петрова и, вероятно, немецкого поэта Ленца, сложились литературные вкусы Карамзина, представлявшие крупный шаг вперед сравнительно со взглядами его старших современников. Исходя из воззрения Руссо на прелести «природного состояния» и на права сердца, Карамзин, вслед за Гердером, от поэзии прежде всего требует искренности, оригинальности и живости.
Гомер, Оссиан, Шекспир являются в его глазах величайшими поэтами; так называемая ново-классическая поэзия кажется ему холодной и не трогает его души; Вольтер в его глазах — только «знаменитый софист»; простодушные народные песни возбуждают его симпатию. В «Детском чтении» Карамзин следует принципам той гуманной педагогики, которую ввел в обиход «Эмиль» Руссо, и которая вполне совпадала со взглядами основателей Дружеского общества. В это время постепенно вырабатывается и литературный язык Карамзина, более всего способствовавший великой реформе. В предисловии к переводу Шекспировского «Юлия Цезаря» он еще пишет: «Дух его парил, яко орел, и не мог парения своего измерять», «великие духи» (вместо гении) и т. п. Но Петров смеялся над «долгосложно-протяжнопарящими» славянскими словами, и «Детское чтение» самой целью своей заставляло Карамзина писать языком легким и разговорным и всячески избегать «славянщины» и латинско-немецкой конструкции. Тогда же, или вскоре после отъезда за границу, Карамзин начинает испытывать свои силы в стихотворстве; ему нелегко давалась рифма, и в стихах его совсем не было так называемого парения, но и здесь слог его ясен и прост; он умел находить новые для русской литературы темы и заимствовать у немцев оригинальные и красивые размеры. Его «древняя гишпанская историческая песня»: «Граф Гваринос», написанная в 1789 г., — первообраз баллад Жуковского; его «Осень» в свое время поражала необыкновенной простотой и изяществом. Путешествие Карамзина за границу и явившиеся его результатом «Письма русского путешественника» — факт огромной важности в истории русского просвещения. О «Письмах» Буслаев говорит: «многочисленные читатели их нечувствительно воспитывались в идеях европейской цивилизации, как бы созревали вместе с созреванием молодого русского путешественника, учась чувствовать его благородными чувствами, мечтать его прекрасными мечтами». По исчислению Галахова, в письмах из Германии и Швейцарии известия научно-литературного характера занимают четвертую часть, а если из парижских писем исключить науку, искусство и театр, останется значительно менее половины. Карамзин говорит, что письма писаны «как случалось, дорогой, на лоскутках карандашом»; а между тем оказалось, что в них немало литературных заимствований — стало быть, они написаны хотя отчасти «в тишине кабинета». Во всяком случае значительную часть материала Карамзин действительно набирал дорогой и записывал «на лоскутках». Другое противоречие существеннее: каким образом пылкий друг свободы, ученик Руссо, готовый упасть на колени перед Фиеско, может так презрительно отзываться о парижских событиях того времени и не хочет в них видеть ничего, кроме бунта, устроенного партией «хищных волков»? Конечно, воспитанник Дружеского общества не мог относиться с симпатией к открытому восстанию, но, боязливая осторожность также играла здесь немалую роль: известно, как резко изменила Екатерина свое отношение к французской публицистике и к деятельности «Генеральных штатов» после 14 июля. Самая тщательность обработки периодов в апрельском письме 1790 г. свидетельствует, по-видимому, о том, что тирады в восхваление старого порядка во Франции писаны на показ. — Карамзин усердно работал за границей (между прочим, выучился по-английски); его любовь к литературе укрепилась, и немедленно по возвращении на родину он делается журналистом. Его «Московский Журнал» — первый русский литературный журнал, действительно доставлявший удовольствие своим читателям. Здесь были образцы и литературной, и театральной критики, для того времени превосходные, красиво, общепонятно и в высшей степени деликатно изложенные. Вообще Карамзин сумел приспособить нашу словесность к потребностям лучших, т. е. более образованных русских людей, и притом обоего пола: до тех пор дамы не читали русских журналов. В «Московском Журнале» (как и позднее в «Вестнике Европы») Карамзин не имел сотрудников в современном значении этого слова: приятели присылали ему свои стихотворения, иногда очень ценные (в 1791 г. здесь появилось «Видение Мурзы» Державина, в 1792 г. «Модная жена» Дмитриева, знаменитая песня «Стонет сизый голубочек» его же, пьесы Хераскова, Нелединского-Мелецкого и других), но все отделы журнала он должен был наполнять сам; это оказалось возможным только потому, что он из-за границы привез целый портфель, наполненный переводами и подражаниями. В «Московском Журнале» появляются две повести Карамзина: «Бедная Лиза» и «Наталья, боярская дочь», служащие наиболее ярким выражением его сентиментализма. Особенно большой успех имела первая: стихотворцыславили автора или сочиняли элегии к праху бедной Лизы. Явились, конечно, и эпиграммы. Сентиментализм Карамзина исходил из его природных наклонностей и условий его развития, а также из его симпатии к литературной школе, возникшей в то время на Западе. В «Бедной Лизе» автор откровенно заявляет, что он «любит те предметы, которые трогают сердце и заставляют проливать слезы тяжкой скорби». В повести, кроме местности, нет ничего русского; но неясное стремление публики иметь поэзию, сближенную с жизнью, пока удовлетворялось и этим немногим. В «Бедной Лизе» нет и характеров, но много чувства, а главное — она всем тоном рассказа трогала душу и приводила читателей в то настроение, в каком им представлялся автор. Теперь «Бедная Лиза» кажется холодной и фальшивой, но по идее это первое звено той цепи, которая, через романс Пушкина: «Под вечер осенью ненастной», тянется до «Униженных и оскорбленных»Достоевского. Именно с «Бедной Лизы» русская литература принимает то филантропическое направление, о котором говорит Киреевский. Подражатели довели слезливый тон Карамзина до крайности, которой он вовсе не сочувствовал: уже в 1797 г. (в предисловии ко 2-й книге «Аонид») он советует «не говорить беспрестанно о слезах ... сей способ трогать очень не надежен». «Наталья, боярская дочь» важна как первый опыт сентиментальной идеализации нашего прошлого, а в истории развития Карамзина — как первый и робкий шаг будущего автора «Истории Государства Российского». «Московский Журнал» имел успех, по тому времени весьма значительный (уже в первый год у него было 300 «субскрибентов»; впоследствии понадобилось второе его издание), но особенно широкой известности достиг Карамзин в 1794 г., когда он собрал из него все статьи свои и перепечатал в особом сборнике: «Мои безделки» (2-е изд., 1797; 3-е — 1801). С этих пор значение его, как литературного реформатора, вполне ясно: немногочисленные любители словесности признают его лучшим прозаиком, большая публика только его и читает с удовольствием. В России в то время всем мыслящим людям жилось так плохо, что, по выражению Карамзина, «великодушное остервенение против злоупотреблений власти заглушало голос личной осторожности» («Записка о древней и новой России»). При Павле I Карамзин готов был покинуть литературу и искал душевного отдыха в изучении итальянского языка и в чтении памятников старины. С начала царствования Александра I-го Карамзин, оставаясь по-прежнему литератором, занял беспримерно высокое положение: он стал не только «певцом Александра» в том смысле, как Державин был «певцом Екатерины», но явился влиятельным публицистом, к голосу которого прислушивалось и правительство, и общество. Его «Вестник Европы» — такое же прекрасное для своего времени литературно-художественное издание, как «Московский Журнал», но вместе с тем и орган умеренно-либеральных взглядов. По-прежнему, однако, Карамзину приходится работать почти исключительно в одиночку; чтобы его имя не пестрило в глазах читателей, он принужден изобретать массу псевдонимов. «Вестник Европы» заслужил свое название рядом статей о европейской умственной и политической жизни и массой удачно выбранных переводов (Карамзин выписывал для редакции 12 лучших иностранных журналов). Из художественных произведений Карамзина в «Вестнике Европы» важнее других повесть-автобиография «Рыцарь нашего времени», в которой заметно отражается влияние Жан-Поля Рихтера, и знаменитая историческая повесть «Марфа Посадница». В руководящих статьях журнала Карамзин высказывает «приятные виды, надежды и желания нынешнего времени», разделявшиеся лучшей частью тогдашнего общества. Оказалось, что революция, грозившая поглотить цивилизацию и свободу, принесла им огромную пользу: теперь «государи, вместо того, чтобы осуждать рассудок на безмолвие, склоняют его на свою сторону»; они «чувствуют важность союза» с лучшими умами, уважают общественное мнение и стараются приобрести любовь народную уничтожением злоупотреблений. По отношению к России Карамзин желает образования для всех сословий, и прежде всего грамотности для народа («учреждение сельских школ несравненно полезнее всех лицеев, будучи истинным народным учреждением, истинным основанием государственного просвещения»); он мечтает о проникновении науки в высшее общество. Вообще для Карамзина «просвещение есть палладиум благонравия», под которым он разумеет проявление в частной и общественной жизни всех лучших сторон человеческой природы и укрощение эгоистических инстинктов. Карамзин пользуется и формой повести для проведения своих идей в общество: в «Моей Исповеди» он обличает нелепое светское воспитание, которое дают аристократии, и несправедливые милости, ей оказываемые. Слабую сторону публицистической деятельности Карамзина составляет его отношение к крепостному праву; он, как говорит Н.И. Тургенев, скользит по этому вопросу (в «Письме сельского жителя» он
прямо высказывается против предоставления крестьянам возможности самостоятельно вести свое хозяйство при тогдашних условиях). Отдел критики в «Вестнике Европы» почти не существует; Карамзин теперь далеко не такого высокого мнения о ней, как прежде, он считает ее роскошью для нашей, еще бедной, литературы. Вообще «Вестник Европы» не во всем совпадает с «Русским путешественником». Карамзин далеко не так, как прежде, благоговеет перед Западом и находит, что и человеку, и народу нехорошо вечно оставаться в положении ученика; он придает большое значение национальному самосознанию и отвергает мысль, что «все народное ничто перед человеческим». В это время Шишков начинает против Карамзина и его сторонников литературную войну, которая осмыслила и окончательно закрепила реформу Карамзина в нашем языке и отчасти в самом направлении русской словесности. Карамзин в юности признал своим учителем в литературном слоге Петрова, врага славянщины; в 1801 г. он высказывает убеждение, что только с его времени в русском слоге замечается «приятность, называемая французами „elegance“. Еще позднее (1803) он так говорит о литературном слоге: „русский кандидат авторства, недовольный книгами, должен закрыть их и слушать вокруг себя разговоры, чтобы совершенно узнать язык. Тут новая беда: в лучших домах говорят у нас более по-французски... Что же остается делать автору? Выдумывать, сочинять выражения, угадывать лучший выбор слов“. Шишков восстал против всех нововведений (причем, примеры берет и у неумелых и крайних подражателей Карамзина), резко отделяя литературный язык, с его сильным славянским элементом и тремя стилями, от разговорного. Карамзин не принял вызова, но за него вступили в борьбу Макаров, Каченовский и Дашков, которые и теснили Шишкова, несмотря на поддержку российской академии и на основание в помощь его делу „Беседы любителей российской словесности“. Спор можно считать оконченным после основания Арзамаса и вступления Карамзина в академию в 1818 г. В своей вступительной речи он высказал светлую мысль, что „слова не изобретаются академиями; они рождаются вместе с мыслями“. По выражению Пушкина, „Карамзин освободил язык от чуждого ига и возвратил ему свободу, обратив его к живым источникам народного слова“. Этот живой элемент заключается в краткости периодов, в разговорной конструкции и в большом количестве новых слов (таковы, например, моральный, эстетический, эпоха, сцена, гармония, катастрофа, будущность, влиять на кого или на что, сосредоточить, трогательный, занимательный, промышленность). Работая над историей, Карамзин сознал хорошие стороны языка памятников и сумел ввести в обиход много красивых и сильных выражений. При собирании материала для»Истории" Карамзин оказал огромную услугу изучению древней русской литературы; по словам Срезневского, «о многих из древних памятников Карамзиным сказано первое слово и ни об одном не сказано слова не кстати и без критики». «Слово о Полку Игореве», «Поучение Мономаха» и множество других литературных произведений древней Руси стали известны большой публике только благодаря «Истории Государства Российского». В 1811 г. Карамзин был отвлечен от своего главного труда составлением знаменитой записки «О древней и новой России в ее политическом и гражданском отношениях» (издано вместе с запиской о Польше, в Берлине, в 1861 г.; в 1870 г. — в «Русском Архиве»), которую панегиристы Карамзина считают великим гражданским подвигом, а другие «крайним проявлением его фатализма», сильно склоняющегося к обскурантизму. Барон Корф(«Жизнь Сперанского», 1861) говорит, что эта записка не есть изложение индивидуальных мыслей Карамзина, но «искусная компиляция того, что он слышал вокруг себя». Нельзя не заметить явного противоречия между многими положениями записки и теми гуманными и либеральными мыслями, которые высказывал Карамзин, например, в «Историческом похвальном слове Екатерине» (1802) и других публицистических и литературных своих произведениях. Записка, как и поданное Карамзиным в 1819 г. Александру I «Мнение русского гражданина» о Польше (напечатано в 1862 г. в книге «Неизданные сочинения»; ср. «Русский Архив» 1869), свидетельствуют о некотором гражданском мужестве автора, так как по своему резко-откровенному тону должны были возбудить неудовольствие государя; но смелость Карамзина не могла быть ему поставлена в серьезную вину, так как возражения его основывались на его уважении к абсолютной власти. Мнения о результатах деятельности Карамзина сильно расходились при жизни его (его сторонники еще в 1798 — 1800 гг. считали его великим писателем и помещали в сборники рядом с Ломоносовым и Державиным, а враги даже в 1810 г. уверяли, что он разливает в своих сочинениях «якобинский яд» и явно проповедует безбожие и безначалие); не могут они быть приведены к единству и в настоящее время. Пушкин признавал его великим писателем, благородным патриотом, прекрасной душой, брал его себе в пример твердости по отношению к критике, возмущался нападками на его историю и холодностью статей по поводу его смерти. Гоголь говорит о нем в 1846 г.: «Карамзин представляет явление необыкновенное. Вот о ком из наших писателей можно сказать, что он весь исполнил долг, ничего не зарыл в землю и на данные ему пять талантов истинно принес другие пять». Белинский держится как раз противоположного мнения и доказывает, что Карамзин сделал меньше, чем мог. Впрочем, огромное и благодетельное влияние Карамзина на развитие русского языка и литературной формы единодушно признается всеми.

Проза Н.М.Карамзина

«Письма русского путешественника», которые сам автор назвал «зеркалом души» своей, повести («Наталья, боярская дочь», «Марфа Посадница», «Остров Борнгольм») ознаменовали начало нового этапа в литературном развитии. (Напомним, что классицизм по существу не знал художественной
прозы.)

Последние годы своей жизни Карамзин посвятил созданию величественного труда — «Истории Государства Российского». Для многих читателей того времени писатель стал как бы первооткрывателем русской истории, Колумбом, как назвал его Пушкин. К сожалению, смерть не дала возможности Карамзину довести свой замысел до конца, но и того, что он успелнаписать, 'достаточно, чтобы имя его навсегда осталось не только в истории русской литературы, но и русской культуры.

Из повестей Карамзина особой популярностью пользовалась «Бедная Лиза». В повести рассказывается о том, как бедная крестьянская девушка была обманута знатным барином. Обычная история, распространенный сюжет. Сколько раз этот сюжет был использован в литературе (в театре, кино, телесериалах) — уму непостижимо! Но почему же именно «Бедная Лиза» вот уже свыше двух столетий не оставляет читателей равнодушными? Очевидно, дело не в сюжете. Скорее всего на нас воздействует сама повествовательная манера писателя, его углубленный интерес к подробностям чувств, душевных переживаний, его любовь к лирическим отступлениям, характеризующим не только действующих лиц, но в первую очередь самого автора — гуманного, доброго, способного проникнуть во внутренний мир своих героев, понять их и, в конечном счете, простить...

Образ автора. В одной из своих программных статей («Что нужно автору») Карамзин утверждал, что «творец всегда изображается в творении», что всякое произведение искусства есть «портрет души и сердца писателя». И в повестях самого Карамзина (в том числе и в «Бедной Лизе») на первый план выдвигается личность автора-рассказчика. Иными словами, сама действительность изображается у Карамзина не сама по себе, совершенно объективно, а сквозь призму восприятия автора, через авторские эмоции. Так было и в «Письмах русского путешественника», так ведется
повествование и в «Бедной Лизе».

Как неожиданно начинается повесть! Автор в первых же абзацах рассказывает вовсе не о действующих лицах (как оно должно было бы быть), а о себе, о своих прогулках по Москве, своих чувствах, воспоминаниях:

«Может быть, никто из живущих в Москве не знает так хорошо окрестностей города сего, как я, потому что никто чаще моего не бывает в поле, никто более моего не бродит пешком, без плана, без цели—куда глаза глядят—по лугам и рощам, по холмам и равнинам...»

Конечно, вы можете сказать: нас не интересует автор с его бесцельными прогулками, нам гораздо интереснее прочитать о несчастной любви бедной девушки и поскорее узнать, чем все это кончилось.

Не спешите. Карамзин пишет не авантюрно-приключенческий роман, а тонкую психологическую повесть—одну из первых в русской литературе. Ее интерес заключается, как мы уже сказали, не столько в самом по себе сюжете, сколько в постепенном раскрытии всей сложности чувств, переживаний как героев, так и самого автора.

Карамзин пишет: «Но чаще всего привлекают меня к стенам Симонова монастыря — воспоминания о плачевной судьбе Лизы, бедной Лизы. Ах! я люблю те предметы, которые трогают мое сердце и заставляют меня проливать слезы нежной скорби! » Обратите внимание на эмоциональность стиля: восклицательное предложение, необычное тире, поставленное вне всяких правил (а какова его функция?), взволнованное и часто употребляемое у Карамзина междометие «Ах! », обычные для него упоминания сердца, слез, скорби...

Общий повествовательный тон «Бедной Лизы» овеян печалью. Рассказ с самого начала настраивает нас на трагическую развязку. Мы узнаем, что сердце автора «содрогается и трепещет», «обливается кровию». Да и его обращения к своим героям также содержат печальные пророчества: «Безрассудный молодой человек! Знаешь ли ты свое сердце? » Или: «Ах, Лиза, Лиза! где ангел хранитель твой? » —и т. д. Еще сравнительно недавно принято было упрекать Карамзина за то, что в воей повести он не отразил всех ужасов крепостного права, не показал вопиющей бедности Лизы и ее матери, идеализировал их жизнь. Все это должно было утвердить нас в мысли, что Карамзин не мог преодолеть своей дворянской ограниченности, что ему не удалось нарисовать правдивую картину крестьянской жизни.

Так оно и есть на самом деле. Увы, Карамзин не демократ — по социально-политическим взглядам, не реалист— по эстетическим понятиям. Но он и не стремился быть ни реалистом, ни демократом. Он жил на рубеже XVIII—XIX вв.—чего мы от него, собственно, хотим? У него свой взгляд на действительность, на людей, на искусство. Реальная жизнь и литература не имеют ничего общего— это позиция Карамзина. Мы уже говорили об этом, когда речь шла о его поэзии. Именно поэтому социальная предопределенность чувств и поступков героев его мало интересуют. Драматическая история Лизы — результат прежде всего не социального неравенства, а трагического несоответствия психологических натур Лизы и Эраста.

Бедная Лиза

Лучшей повестью Карамзина справедливо признана «Бедная Лиза» (1792), в основу которой положена просветительская мысль о вне словной ценностью человеческой личностью. Проблематика повести носит социально нравственный характер: крестьянке Лизе противопоставлен дворянин Эраст. Характеры раскрыты в отношение героев к любви. Чувство Лизы отмечаются глубиной, постоянство бескорыстием: она прекрасно понимает, что ей не суждено быть женою Эраста. Дважды на протяжении повести она говорит об этом, в первый раз матери: «матушка! Матушка! Как этому статься? Он барин, а между крестьяненами Лиза не договорила речи своей.» Второй раз Эрасту:»Однако ж тебе нельзя быть моим мужем! «-»Почему же? »-»Я крестьянка…». Лиза любит Эраста самозабвенно, не задумываясь о последствиях своей страсти, «Что принадлежит до Лизы, пишет Карамзин-то она, совершенно ему отдавшись, им только жила и дышала и в удовольствие его полагала своё счастье». Этому чувству не могут помешать не какие корыстные расчеты. Во время одного из свиданий Лиза сообщает Эрасту, что
к ней сватается сын богатого крестьянина из соседней деревни и что её мать очень хочет этого брака.»И ты соглашаешься? » — настораживается Эраст. «Жестокий! Можешь ли ты об этом спрашивать? » — успокаивает его Лиза.

Эраст изображён в повести не вероломным обманщиком – соблазнителем. Такое решение социальной проблемы было бы слишком грубым и прямолинейным. Это был, по словам Карамзина, «довольно богатый дворянин» с «добрым от природы» сердцем «но слабым и ветреным… Он вёл рассеянную жизнь, думал только о своём удовольствие…» Таким образом, цельному, самоотверженному характеру крестьянка противопоставлен характер доброго, но избалованного праздной жизнью барина, не способного думать о последствиях своих поступков. Намеренье обольстить доверчивую девушку не входило в его планы. Вначале он думал о «чистых радостях», намеривался «жить с Лизой как брат с сестрою». Но Эраст плохо знал свои характеры, и слишком переоценив свои нравственные силы. Вскоре, по словам Карамзина, он, «не мог уже доволен быть одними чистыми объятиями. Он желал больше, больше и, наконец, ничего желать не мог». Наступает пресыщение и желания освободится от наскучившей связи.

Следует заметить, что образу Эраста сопутствует весьма прозаический лейтмотив – деньги, которые в сентиментальной литературе всегда вызывали к себе осудительное отношение.

Эраст при первой же встрече с Лизой стремится поразить её воображение своей щедростью, предлагая за ландыш вместо пяти копеек целый рубль. Лиза решительно отказывается от этих денег, что вызывает полное одобрение и её матери. Эраст, желая расположить к себе мать девушки, просит только ему продавать её изделия и всегда стремится платить в десять раз дороже, но «старушка никогда не брала лишнего». Лиза, любя Эраста, отказывает посватавшемуся к ней зажиточному крестьянину. Эраст же ради денег женится на богатой пожилой вдове. При последней встречи с Лизой Эраст пытается откупить её «десятью империалами». «Я люблю тебя, — оправдывается он, и теперь люблю, то есть желаю тебе всякого добра. Вот сто рублей возьми их».

Эта сцена воспринимается как кощунство, как надругательство – вся жизнь, помыслы, надежды, на другие — «десять империалов. Сто лет спустя её повторил Лев Толстой в романе «Воскресенье».

Для Лизы потеря Эраста равнозначна утрате жизни. Дальнейшее существование становится бессмысленным, и она накладывает на себя руки. Трагический финал повести свидетельствовало творческой смерти Карамзина, не пожелавшего снизить значительность выдвинутой им социально – этической проблемы благополучной развязкой. Там, где большое, сильное чувство вступало в противоречие с устоями крепостнического мира, идиш
быть не могло.

В целях максимального правдоподобия Карамзин связал сюжет своей повести с конкретными местами тогдашнего Подмосковья. Домик Лизы расположен на берегу Москвы – реки, неподалёку от Симонова монастыря. Свидание Лизы и Эраста происходило возле Симонова пруда, который после выхода повести получил название «Лизина пруда». В повести «Бедная Лиза» Карамзин показал себя большим психологом. Он сумел мастерский раскрыть внутренний мир своих героев, в первую очередь их любовные переживания. Важнейшей заслугой Карамзина перед литературой, — пишет Ф.З.

Эраст, в первый раз посетив домик Лизы, вступает в разговор с её матерью. Он обещает и в пред заходить в их хижину. О том, что происходит в душе Лизы, мы догадываемся по чистой внешней детали: «Тут в глазах Лизы блеснула радость, которую она тщательно сокрыть хотела; щёки её пылали, заря в ясный летний вечер; она смотрела на свой левый рукав и щепала его правой рукой». На следующий день Лиза выходит на берег Москвы – реки в надежду встретить Эраста. Томительные часы ожидания. «Вдруг Лиза услышала шум вёсел и увидела лодку, а в лодке Эраста. Все жилки в ней забились, и конечно не от страха. Она встала, хотела идти, но не могла. Эраст выскочил на берег, взглянул на неё с видом ласковым, взял её за руку. А Лиза стояла с потупленным взором, с огненными щёками, с трепещущем сердцем» Лиза становится любовницей Эраста, а её мать, не подозревая об их близости, мечтает вслух: «Когда у Лизы будут дети, знай, барин что ты должен крестить их… Лиза стояла возле матери и не смела, взглянуть на неё. Читатель легко может, вообразит себе, что она чувствовала в сию минуту», — добавляет Карамзин. Лирическое содержание повести отражается и в её стиле. В ряде случаев проза Карамзин становится ритмичной, приближается к стихотворной речи. Именно так звучат любовные признания Лизы Эрасту: «Без глаз твоих темен светлый месяц, без твоего голоса скучен соловей поющей; без твоего дыхания ветерок мне не приятен».

Популярность «Бедной Лизы» не в последней степени объяснялась простотой сюжета, четкостью композиции, стремительностью в развитии действия. Иногда ряд быстро сменяющихся картин напоминает киносценарий XX в. с распределением событий по отдельным кадрам. Любой кинорежиссер мог бы воспринять как подарок такой, например, отрывок из Карамзина (описывается прощание Лизы и Эраста):

«Лиза рыдала — Эраст плакал — оставил ее — она упала — стала на колени, подняла руки к небу и смотрела на Эраста, который удалялся—далее—далее—и, наконец, скрылся—воссияло солнце, и Лиза, оставленная, бедная, лишилася чувств и памяти».

Повесть «Бедная Лиза» ознаменовала новый период в развитии русской литературы. Пусть многое в ней сегодня кажется наивным, может быть, даже немного смешным, но надо оценивать произведение с учетом того времени, когда оно было создано.

Наследие Карамзина — поэта, писателя, журналиста, историка было велико и многообразно. Не все современники были согласны с ним: не все, в частности, принимали его языковую реформу, те или иные исторические взгляды. Но редко кто сомневался в той роли, которую суждено было сыграть Карамзину в истории русской культуры. О значении его можно судить по посвящению, предпосланному трагедии «Борис Годунов»:

«Драгоценной для россиян памяти Николая Михайловича Карамзина сей труд, гением его вдохновленный, с благоговением и благодарностью посвящает Александр Пушкин».

cd