Виссарион Григорьевич Белинский В споре с западниками

Полемика западников и славянофилов 1840-х годов уже около полутора веков привлекает историков общественной мысли. Это не удивительно, ибо речь идет о путях развития страны. История же наша, завершив очередной виток, вновь и вновь оказывается перед «общинным», либо «индивидуалистическим» выбором. Понятно, что в настоящее время спор двух идеологических направлений, зародившихся еще в 1839 г., приобретает особую актуальность.

Отношение Белинского к славянофильству во многом не совпадало с восприятием этого течения его друзьями по западническому кружку. Он был наиболее последовательным его противником и одним из первых уловил в нем национальный вариант социалистической утопии, дав его критику с позиций мыслителя, ратующего за буржуазное реформирование общества.

Литература о противостоянии западников и славянофилов настолько обширна, что требует в свою очередь капитального исследования. Но в ней не встречается специальной работы об оценке славянофильства Белинским, хотя тема эта, конечно, затрагивалась в трудах о жизни и творчестве критика, общественном движении и журналистике. Думается, что она заслуживает отдельного рассмотрения при отказе от установившихся в историографии штампов.



Одним из таких принятых на веру постулатов представляется нам отождествление всей охранительной журналистики с уваровской идеологической концепцей. Между тем в 1840-х годах в России существовали два лагеря охранительной ориентации: с одной стороны, сторонники принципов С. С. Уварова, его националистической трактовки «православия, самодержавия и народности», с другой, — реакционного «космополитизма» Ф. В. Булгарина, Н. И. Греча и (в 1840-х гг.) Н. А. Полевого, которых нельзя отнести к адептам Уварова. Это подтверждает изучение периодики того времени: «Библиотека для чтения» О. И. Сенковского, «Сын Отечества», «Северная пчела» вели постоянную войну с «Москвитянином» и «Маяком». В то же время феодально-крепостническая официальная народность отличалась по своему социальному содержанию от феодального социализма славянофилов. Агрессивное православие официальной народности было поставлено на службу самодержавного государства; славянофилы же осуждали принуждение в религиозных отправлениях и само православие рассматривали как идейную опору «общинности». В официальной народности монархизм провозглашался абсолютным благом; для славянофилов самодержавие было лучшей формой сохранения коренных общинных устоев. «Народность» превращалась в уваровской формуле в восхваление всего «русского»; славянофилам народные обычаи были дороги лишь в силу их «коллективистского» характера.

Современники отличали редакцию «Москвитянина» и тем более литераторов петербургского журнала «Маяк» от славянофильского кружка. В дореволюционных исследованиях утвердилось мнение о «правом» и «левом» славянофильстве. Марксистская историография в лице Г. В. Плеханова предложила пересмотреть эту точку зрения на основе классового подхода к общественной мысли, но статьи о славянофилах оказались не лучшими работами Плеханова по русской культуре. «Славянофильство и теория официальной народности представляют собою по-существу одно и то же учение», — писал он. Но славянофилы — дворяне, а Погодин — разночинец. «Не веря в народ и относясь с недоверием к дворянству, разночинцы могли обращаться только к правительству». Дворяне-славянофилы бравировали своей независимостью в отношении власти, что привлекало к ним дворян-западников.

Постулат о совпадении славянофильства и уваровской «народности» проводился во многих работах советского времени. Одни исследователи называли славянофилов махровыми реакционерами, сторонниками крепостного права, другие изображали их как дальновидных землевладельцев, понявших необходимость уступок крестьянству. Однако бросающиеся в глаза переусложненность, неловкость и даже бестактность «защиты» помещичьего сословия (надо ли было славянофилам заходить столь далеко в подчеркивании несостоятельности «общества» перед народом?) заставили историков общественной мысли в 1960-х годах поставить вопрос о пересмотре общепринятой тогда точки зрения на славянофилов как идеологов дворянства, что расчищало дорогу для более объективного восприятия их идей.

Ряд исследований 1970—1980-х гг. трактовал «программу» славянофилов как буржуазную. Но деятельность славянофилов в качестве помещиков, осознавших выгоды наемного труда, а также их участие в подготовке и проведении крестьянской реформы 1861 года не соотносились прямо с их теоретическими суждениями 1840-х годов. «Утопия» славянофилов, часто идущая вразрез с их реальным, практическим существованием, провозглашала поглощение индивида «миром», питала пристрастие к «эпическому» и «патриархальному» в политике, философии, искусстве. По самому общему представлению, славянофилы ассоциируются с противниками западного образа жизни. Но Европа порицалась ими не за чуждость русскому «менталитету» (в этом случае они должны были бы еще более яростно нападать на нехристианский Восток), а именно за избрание ею буржуазного пути. Вот почему, с нашей точки зрения, ближе к истине авторы, видящие в славянофильстве ответвление феодально-религиозного социализма. В историографии такое определение этой идеологии высказывалось еще в 1940-х годах; к нему подводили и отдельные исследования 1970-х гг. Наиболее глубоко обосновано оно в посмертно опубликованной Е. Л. Рудницкой и Р. Г. Эймонтовой статье С. С. Дмитриева.

Славянофилам, немногочисленной группе единомышленников, не составляло, казалось бы, особого труда прийти к единой доктрине. Тем не менее взгляды их различались, и говорить о славянофильской целостной идеологии можно лишь с некоторой долей условности. Еще большее несовпадение проявлялось в позициях представителей столь широкого течения, каким являлось западничество. Западниками можно назвать сотрудников журналов европейской ориентации. Более правильно будет выделить круг демократического западничества, охватывающего деятелей приблизительно одного поколения, чья молодость прошла в университетских кружках. Оставаясь дружеским объединением, западничество 1840-х годов не имело твердой идейной платформы, излишней в условиях отсутствия политической жизни в стране. Стремление перетянуть несогласного на свою сторону вызывалось не потребностью в общей программе, а страхом потери близкого человека, болезненностью ощущения малейшей песчинки в общении родственных душ. Однако интеллектуалам с ярко выраженной индивидуальностью было трудно сохранять единство духовного настроя. Вместе с тем западничество — целостная в своих духовно-психологических истоках культурная среда. Главной ценностью являлась здесь личность, «не поющая в общем „хоре“ с народным коллективом…, независимая, автономная, суверенная. Западники видели в удовлетворении разумных потребностей отдельной, конкретной личности конечную цель истории. Точка зрения обособленного, рационально мыслящего „я“ служила критерием добра и зла». В. Г. Щукин, попытавшийся выявить модель западнического мировосприятия, справедливо отметил такие его черты как предпочтение сознательности «спонтанному порыву эмоций»; утверждение терпимости; призыв к полноте жизни при отвращении от безудержного, бесшабашного разгула; склонность к иронии и самоиронии; мирской характер созерцания, в котором не было место сакрализации, слепой вере в святыню. Этот «кодекс» полностью принимался Белинским. Закономерность же выделения его фигуры в полемике западников и славянофилов определяется решительностью отвержения им устоев и нравственных норм феодального общества и самостоятельностью социальных идей. Он не только разглядел социалистическую основу славянофильского учения, но как никто другой почувствовал опасные перспективы его развития. В отличие от А. И. Герцена, в целом симпатизировавшего «русскому» социализму, Белинский смотрел на него глазами радикального буржуазного либерала и демократа-просветителя. Его последние письма с критикой социалистических теорий публиковались неоднократно, но долгое время составляли запретную для исторического толкования зону. О необходимости их изучения впервые заговорил Б. Ф. Егоров.

В советской литературе долгое время превалировало мнение о расколе западничества второй половины 1840-х годов на либеральное и революционное. Если бы такой раскол имел место, Белинский оказался бы в либеральном лагере. Мы, однако, не усматриваем признаков распада западничества в данный период. Термины «радикализм» и «революционность» вообще требуют осторожного употребления: к примеру, Белинский был весьма радикален в требовании ломки традиции, но его политические взгляды в целом отличались умеренностью; Герцен, более склонный к традиционному в нравственно-духовной сфере, в аспекте социально-политическом всегда оказывался левее Белинского. И все же говорить о революционности Герцена 1846— 1848 гг. в отношении России нет достаточных оснований. Разве только М. А. Бакунин, который в 1840-х годах жил в основном интересами европейского движения и был оторван от российского западнического кружка, мог верить в революционные потенции народа и желать крестьянского восстания в незнающей политической культуры стране.

Задача настоящей работы состоит в выявлении позиции Белинского в споре со славянофилами для более полного уяснения его мировоззрения и места в истории русской общественной мысли. Общение западников и славянофилов в 1840-х гг., встречи в литературных салонах, ссоры и попытки примирений изучены достаточно подробно. Уделяя главное внимание «стратегическим» проблемам российского бытия в освещении Белинского и его антагонистов, мы все же остановимся на противостоянии западников и славянофилов в журналистике, что позволит представить тактику журнальной борьбы, саму идейную атмосферу «замечательного десятилетия». Уже методологические основы общественных представлений Белинского разводили его со славянофильством. От «абсолютной» философии Гегеля он шел к «эстетическому гуманизму», в котором общее фокусировалось вокруг личности. Славянофилы остались верны немецкому идеализму в утверждении примата общего над конкретным. Следует проанализировать понимание той и другой стороной взаимодействия национального и общечеловеческого, а также «субстанции», психического склада народа. Русский характер воспринимался славянофилами как ряд исключительно положительных свойств; Белинским — как самобытная целостность взаимопереходящих «благих» и теневых моментов. В этой связи рассматривается в монографии трактовка Белинским и славянофилами гоголевского творчества в его философско-историческом срезе. Хотя Белинскому не удалось уловить художественную идею Гоголя во всем ее объеме, он сумел почувствовать объективность его образного мира, его глубинную связь с русской действительностью. Стоит порассуждать и о взглядах Белинского на религию, его «заочном» споре со славянофилами о православии и церковной организации. В широком комплексе социально-политических проблем, затрагиваемых Белинским и его оппонентами, большой интерес вызывает отношение их к праву. Белинский занимает особую нишу в русской общественной мысли по своему признанию закона важнейшим фактором социальной культуры и отстаиванию необходимости превращения России в правовое государство. Наконец, в работе прослеживаются оценка Белинским современных ему течений европейского и русского социализма, представления его о путях перехода от феодально-крепостнического застоя к цивилизованному общежитию. Именно в этих аспектах полемика Белинского со славянофилами остается значимой для России, вступающей в XXI век.

* * *

Автор благодарит доктора исторических наук В. Я. Гросула и доктора исторических наук П. Н. Зырянова за высказанные в ходе подготовки книги замечания и предложения.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *