Журнал 19 века Современник

«Современник» — название разных российских журналов XIX и начала XX веков.

«Современник» Пушкина и Плетнёва
«Современник» (1837)

Литературный и общественно-политический журнал, основанный А. С. Пушкиным. Выходил в Санкт-Петербурге с 1836 года 4 раза в год. В журнале печатались произведения Николая Гоголя («Коляска», «Утро делового человека», «Нос»), Александра Тургенева, В. А. Жуковского, П. А. Вяземского, В. Ф. Одоевского, Д. В. Давыдова, Н. М. Языкова, Е. А. Баратынского, Ф. И. Тютчева, А. В. Кольцова. В первом выпуске была помещена статья «О рифме» Е. Ф. Розена. Публиковал стихи, прозу, критические, исторические, этнографические и другие материалы.

Читательского успеха журнал не имел: к новому типу серьёзного периодического издания, посвящённого актуальным проблемам, трактуемым по необходимости намёками, русской публике предстояло ещё привыкнуть. У журнала оказалось всего 600 подписчиков, что делало его разорительным для издателя, так как не покрывались ни типографские расходы, ни гонорары сотрудников. Два последних тома «Современника» Пушкин более чем наполовину наполняет своими произведениями, по большей части, анонимными. В журнале были напечатаны его «Пир Петра I», «Из А. Шенье», «Скупой рыцарь», «Путешествие в Арзерум», «Родословная моего героя», «Сапожник», «Рославлев», «Джон Теннер», «Капитанская дочка».

После смерти Пушкина журнал в течение 1837 года продолжала группа писателей во главе с П. А. Вяземским, затем П. А. Плетнёв (1837—1846). В журнале дебютировала С. А. Закревская (1837, т. 8). В 1838—1847 в журнале печатались статьи, повести, романы, переводы Ф. Ф. Корфа. С 1843 журнал стал выходить ежемесячно. Журнал пришёл в упадок. П. А. Плетнёв в сентябре 1846 продал его Н. А. Некрасову и И. И. Панаеву.

«Современник» Некрасова и Панаева
Групповой портрет членов редколлегии журнала, 1856 год, фотограф Сергей Левицкий

Литературный и общественно-политический ежемесячный журнал; выходил с 1 января 1847. В 1847—1848 официальным редактором был А. В. Никитенко. Программу журнала определяли статьи его идейного руководителя В. Г. Белинского.

Некрасов привлёк к участию в журнале И. С. Тургенева, И. А. Гончарова («Обыкновенная история»), А. И. Герцена («Кто виноват? », «Сорока-воровка», «Записки доктора Крупова»), Н. П. Огарёва, А. В. Дружинина («Полинька Сакс»). Журнал печатал произведения Л. Н. Толстого, статьи Т. Н. Грановского, С. М. Соловьёва, К. Д. Кавелина. Журнал публиковал переводы произведений Ч. Диккенса, Жорж Санд, Теккерея и других западноевропейских писателей.

Руководителем журнала с 1853 стал, наряду с Некрасовым, Н. Г. Чернышевский и с 1856 — Н. А. Добролюбов. С 1858 журнал вёл резкую полемику с либеральной и консервативной журналистикой, стал идейным центром и трибуной революционно-демократического направления русской общественной мысли. Это повело к расколу в редакции: её покинули Толстой, Тургенев, Д. В. Григорович.

В июне 1862 журнал был приостановлен на 8 месяцев. В редакцию возобновленного Некрасовым в начале 1863 журнала вошли М. Е. Салтыков-Щедрин (до 1864), М. А. Антонович, Г. З. Елисеев, А. Н. Пыпин. В журнале печатались произведения Салтыкова-Щедрина, В. А. Слепцова, Ф. М. Решетникова, Г. И. Успенского. В июне 1866 журнал закрыт.

«Современник» 1911—1915

Ежемесячный журнал «литературы, политики, науки, истории, искусства и общественной жизни», издавашийся в 1911—1915 в Санкт-Петербурге. С 1914 выходил 2 раза в месяц. Фактическим редактором был А. В. Амфитеатров, с 1913 — Н. Суханов (Н. Н. Гиммер).

Литература

* История русской журналистики XVIII—XIX веков. Москва: Высшая школа, 1966. С. 188—194, 267—281.

Журнал 19 века Русский вестник

«Русский вестник» — название трёх разных российских журналов XIX и начала XX веков.

«Русский вестник» С. Н. Глинки

Ежемесячный журнал патриотической и монархической ориентации, издавался в 1808—1820 и 1824 в Москве С. Н. Глинкой на средства Ф. В. Ростопчина.

«Русский вестник» Н. И. Греча и Н. А. Полевого

Ежемесячный журнал, издавался в 1841—1844 в Санкт-Петербурге под руководством Н. И. Греча и Н. А. Полевого, среди сотрудников историк И. М. Снегирёв.

«Русский вестник» М. Н. Каткова

Русский литературный и общественно-политический журнал, один из наиболее влиятельных журналов второй половины XIX века, оказавших значительное влияние на развитие общественной мысли и движение литературной жизни в России. Выходил в Москве (1856—1887) и Санкт-Петербурге (1887—1906).

Основание

Журнал первоначально был двухнедельным, затем с 1861 стал ежемесячным. Основан в 1856 в Москве группой либерально настроенных литераторов и учёных, в которую входили М. Н. Катков, Е. Ф. Корш, П. Н. Кудрявцев, П. М. Леонтьев, А. В. Станкевич. Редактором журнала стал публицист и литературный критик М. Н. Катков Разногласия среди учредителей журнала привели осенью 1857 к расколу редакции. Его возглавили М. Н. Катков и П. М. Леонтьев, ставшие и владельцами типографии (которая была приобретена на средства и других членов московского кружка либералов).

Структура

Каждый номер состоял из беллетристики и статей научного характера, объединенных в первый отдел, и политического отдела под названием «Современная летопись». Политическим отделом заведовали вначале Е. Ф. Корш и П. Н. Кудрявцев. Затем его руководителем и ведущим автором стал М. Н. Катков. Когда Катков и Леонтьев получили в аренду газету «Московские ведомости» (1862), общественно-политический отдел журнала «Современная летопись» был преобразован в еженедельное приложение к газете (1863—1871). Публицистическая и редакторская деятельность Каткова сосредоточилась в «Московских ведомостях» и «Современной летописи», дела журнала под его контролем вёл Н. А. Любимов.

«Либеральный» период

В эпоху общественного подъема и реформ первого пятилетия правления Александра II в журнале печатались «Губернские очерки» М. Е. Салтыкова-Щедрина (1856—1857) и публицистические очерки С. С. Громеки, произведения П. И. Мельникова-Печерского и Марко Вовчок. В литературном отделе публиковались произведения С. Т. Аксакова, И. А. Гончарова, Н. Кохановской, В. С. Курочкина, А. Н. Майкова, М. Л. Михайлова, А. Н. Плещеева, А. А. Фета, Ф. И. Тютчева, Евгении Тур (Е. В. Салиас де Турнемир), пьеса А. Н. Островского «В чужом пиру похмелье» (1856).

Ф. И. Буслаев опубликовал в «Русском вестнике» исследование «Русский богатырский эпос» (1862). Печатались также статьи, очерки, исследования языковеда и историка литературы Я. К. Грота, И. Е. Забелина, И. К. Бабста, М. Н. Лонгинова, С. М. Соловьёва, Т. И. Филиппова, Б. Н. Чичерина, П. Д. Юркевича и других историков, филологов, филологов.

Катков поместил в журнале программную статью «Пушкин» (1856), статьи о русской сельской общине (обнаружившие расхождения с славянофилами; 1857—1858), статьи о «выборном начале», опирающиеся на знакомство с общественным строем Англии (1860), серию полемических выступлений против журнала «Современник» (1861), позднее — статьи по поводу романа Тургенева «Отцы и дети» (1862), другие статьи на актуальные общественно-политические и литературные темы.

Русская классика

После отделения «Современной летописи» от журнала «Русский вестник» приобрёл репутацию относительно нейтрального и респектабельного издания и привлёк крупнейших русских писателей. Наиболее значительные произведения русской литературы второй половины XIX века, причисляемые к классическим, за немногими исключениями, опубликованы впервые «Русским вестником». Например, И. С. Тургенев опубликовал в журнале романы «Накануне» (1860), «Отцы и дети» (1862), «Дым» (1867) и другие произведения. В журнале печатались «Семейное счастие» (1859), «Казаки» (1863), «Война и мир» (1865—1869), «Анна Каренина» (1875—1877) Л. Н. Толстого. Ф. М. Достоевский печатал в «Русском вестнике» романы «Преступление и наказание» (1866), «Идиот» (1868), «Бесы» (1871—1872), «Братья Карамазовы» (1879—1880). Н. С. Лесков опубликовал в «Русском вестнике» роман «На ножах» (1870—1871), роман-хронику «Соборяне» (1872), повесть «Запечатленный ангел» (1873), часть хроники «Захудалый род» (1874).

«Реакционный» период

С обострением идеологической борьбы в 1861—1863 годах журнал становился все более консервативным и, в оценке русских либеральных и советских историков литературы и печати, реакционным. Выражением этого явилась, в частности, публикация очерков А. А. Фета «Из деревни» (1863), «антинигилистической» дилогии В. В. Крестовского «Панургово стадо» (1869) и «Две силы» (1874), других произведений подобной направленности, также участие в журнале К. Н. Леонтьева, обер-прокурор Синода К. П. Победоносцева, И. Д. Делянова, Е. М. Феоктистова, А. И. Георгиевского.

После Каткова

После смерти М. Н. Каткова издателем и редактором значилась его вдова С. П. Каткова. «Русский вестник» в конце 1887 арендовал у его наследников публицист, в прошлом поэт и переводчик Фёдор Николаевич Берг. Он перевёл издание журнала в Санкт-Петербург и довёл число подписчиков до 6 тысяч. Однако спустя восемь лет из-за финансовых затруднений он был вынужден отказаться от журнала. Последними руководителями журнала были М. М. Катков и В. А. Грингмут.

Журнал 19 века Русская речь

«Русская речь» — название двух разных российских журналов XIX века.

«Русская речь» графини Е.В. Салиас-де-Турнемир

Умеренно-либеральный литературно-художественный и общественно-политический журнал. Издавался в Москве с 1 января 1861 года в течение 13 месяцев. Выходил раз в 2 недели. Издатель — писательница, хозяйка литературного салона графиня Елизавета Васильевна Салиас-де-Турнемир (писала под псевдонимом Евгения Тур).

Сотрудниками журнала были: Е. М. Феоктистов (с № 39 — главный редактор журнала), Ф. И. Буслаев (вёл отделы зарубежной литературы и истории), Н. С. Тихонравов (отделы русской литературы и истории), К. К. Герд (отдел изящных искусств). Сама Елизавета Васильевна (Евгения Тур) вела в журнале отдел художественной и литературной критики; лично написала несколько статей о писателях М.В. Авдееве, В.В. Крестовском, Н.Д. Хвощинской, Ф.М. Достоевском.

В журнале печатались: А.Н. Афанасьев, Г.В. Вызинский, А.Ф. Головачёв, П.П Забелин, Д.И. Каченовский, Н.С. Кохановская, А.И. Левитов, Н.С. Лесков, Н.А. Попов, М.Ф. де-Пуле, М.И. Семевский, В.А. Слепцов, С.М. Соловьёв, А.С. Суворин (под псевдонимом Василий Марков).

Во второй половине 1861 – начале 1862 годов издание выходило как приложение к журналу «Московский Вестник».

Издание «Русской речи» было прекращено в январе 1862 года в связи с вынужденной эмиграцией Елизаветы Васильевны Салиас-де-Турнемир.

«Русская речь» А.А.Навроцкого

Умеренно-прогрессистский литературно-художественный и общественно-политический журнал. Выходил в Санкт-Петербурге в 1879—1882 годах. Редактор и издатель — поэт, романист, драматург Александр Навроцкий.

А.А.Навроцкий публиковал в журнале свои статьи на общественные темы, стихотворения, исторические драмы в стихах «Последняя Русь», «Крещение Литвы», «Иезуиты в Литве».

Редактор привлек к сотрудничеству А.Д.Градовского, И.А.Гончарова, Н. Я. Данилевского, А.В.Круглова, Е. Л. Маркова.

Журнал успеха не имел. А. А. Навроцкий на его издании разорился и прекратил его выпуск в 1882 году на № 5.

Источники

* Энциклопедический словарь Брокгауза и Ефрона: В 86 томах (82 т. и 4 доп.). Санкт-Петербург: 1890—1907.
* А. И. Рейтблат. Навроцкий Александр Александрович // Русские писатели. 1800–1917. Биографический словарь. Т. 4: М—П. Москва: Большая российская энциклопедия, 1999. С. 199—200.

Журнал 19 века Русская мысль

«Русская мысль» — самый распространённый и один из лучших ежемесячных литературно-политических журналов в России, число подписчиков которого доходило до 14000. Выходил в Москве с 1880 г. Закрыт большевиками в 1918 году наряду с другими «буржуазными» органами печати; выпуск журнала возобновился за рубежом — в Софии, затем в Праге, и, наконец, в Париже. В 1927 году издание журнала прекратилось.

История

Создателем журнала был известный журналист, издатель и переводчик Вукол Михайлович Лавров. Журнал имел два предостережения: первое было дано за «Петербургские письма» в декабрьской книжке 1883 г., второе — за статью В. А. Гольцева «Социология на экономической основе» в ноябрьской книжке 1893 г.

«Русская мысль» придерживалась умеренного конституционализма, что подготовило идейно и организационно создание партии кадетов (конституционных демократов).

После 1905 журнал стал органом правого крыла партии кадетов и проводил идеи великодержавности и поддержки власти. Непримиримые позиции в отношении революционной мысли занимали в журнале «веховцы».

Октябрьскую революцию журнал не принял и был настроен к большевикам враждебно, в связи с чем правительство большевиков закрыло его. После этого П. Б. Струве ещё несколько лет издавал «Русскую мысль» в эмиграции; в этот период в журнале правые кадеты объединились с монархистами.

Редакторы

Издателем-редактором журнала до 1905 г. был В. М. Лавров, много переводивший с польского языка и способствовавший этим укреплению в русской публике популярности представителей новой польской беллетристики.

С 1880 по 1885 гг. редактором «Русской мысли» был С. А. Юрьев, сообщавший журналу известный славянофильский характер, но исключительно того оттенка, отличительная черта которого — мистическое поклонение свободе слова и совести, общинному и артельному началам, высоким нравственным качествам славянского племени.

После смерти Юрьева руководящую роль в журнале занял В. А. Гольцев, при котором «Русская мысль» окончательно примкнула к прогрессивной журналистике и привлекла к себе главнейших сотрудников только что закрытых тогда «Отечественных записок». Редакция «Отечественных Записок» передала «Русской мысли» удовлетворение своих подписчиков, и это значительно подняло материальный успех журнала, чему содействовало также и то, что «Русская мысль» понизила обычную до тех пор для «толстых» журналов подписную цену с 16 руб. до 12 руб.

После смерти В. А. Гольцева в 1906 г. журнал возглавил П. Б. Струве.

Кроме В. А. Гольцева и В. М. Лаврова, в состав редакции входили М. Н. Ремезов. В вопросах искусства «Русская мысль» старалась примирить требования идейности и художественности (в статьях В. А. Гольцева), но вместе с тем деятельными сотрудниками критического отдела были представители критики тенденциозной — М. А. Протопопов, А. М. Скабичевский и др.

Структура

Особенностью журнала был «Библиографический отдел», который выходил в виде отдельного приложения к журналу и заключал в себе систематический отчет о всех главных новинках русской книжной и журнальной литературы (изредка — и о новых произведениях европейской научной литературы).

Кроме внутреннего и иностранного, «Русская мысль» давала ещё «Научное обозрение», в котором помещались обзоры по разным отделам науки, написанные известными специалистами, а под заглавием «Современное искусство» — отчеты о новинках театральных и художественных (большей частью московских).

Внутреннее обозрение вели В. А. Гольцев, С. А. Приклонский, А. А. Головачев, Л. А. Полонский и др. К этому же отделу можно отнести «Очерки русской жизни», которые с огромным успехом помещал в «Русской мысли» в последние годы жизни Н. В. Шелгунов. Сюда же примыкают «Очерки провинциальной жизни» И. Иванюкова.

Иностранное обозрение более 10 лет вёл В. А. Гольцев.

За десять лет издания журнала (1880—1889) был составлен алфавитный указатель (помещенный в декабрьской книжке за 1889 г.).

Сотрудники и направление

Не изменяя однажды принятому направлению, «Русская мысль» вместе c тем выделялась известным эклектизмом; на страницах ее появлялись произведения писателей, в других органах того же направления крайне редко или совсем не участвовавших.

Так, в «Русской мысли» помещались произведения Н. С. Лескова, К. К. Случевского, А. Н. Апухтина, графа А. А. Голенищева-Кутузова, Г. П. Данилевского. «Русская мысль» с одинаковой готовностью предоставляла свои страницы как защитникам «марксизма» и «экономического материализма», так и «народникам», а также писателям, старающимся примирить эти оба направления.

Из беллетристов и поэтов в «Русской мысли» помещали свои произведения М. Н. Альбов, Н. М. Астырев, К. С. Баранцевич, П. Д. Боборыкин, Н. П. Вагнер, В. М. Гаршин, Максим Горький, Д. В. Григорович, А. М. Жемчужников, Н. Н. Златовратский, С. Каронин (Н. Е. Петропавловский), В. Г. Короленко (дебютировал здесь перед большой публикой «Сном Макара»), А. А. Луговой (А. А. Тихонов), Д. Н. Мамин-Сибиряк, Г. А. Мачтет, Д. С. Мережковский, Н. М. Минский, А. К. Михайлов-Шеллер, С. Я. Надсон, В. И. Немирович-Данченко, В. И. Немирович-Данченко, Ф. Д. Нефедов, Я. П. Полонский, И. Н. Потапенко, И. А. Салов, Н. Северин (Н. И. Мердер), К. М. Станюкович, Глеб Успенский, С. Г. Фруг, Антон Чехов, А. И. Эртель и многие другие.

Из критиков и историков литературы в «Русской мысли» писали М. С. Громека (известные статьи о Толстом, ознакомившие публику с недоступной для печати «Исповедью» Толстого), И. И. Иванов, А. И. Кирпичников, Орест Миллер, Н. К. Михайловский, Н. Николаев (обзор журналистики в «Библиографическом отделе»), В. П. Острогорский, М. А. Протопопов, А. М. Скабичевский, В. Д. Спасович, Н. И. Стороженко, Е. А. Щепотьева (обзор журналистики в «Библиографическом отделе») и другие.

Научные и публицистические статьи в «Русской мысли» помещали антрополог, географ, этнограф и археолог Д. Н. Анучин, М. А. Антонович, В. В. (В. П. Воронцов), критик и историк литературы С. А. Венгеров, историк П. Г. Виноградов, историкР. Ю. Виппер, климатолог и географ А. И. Воейков, М. Я. Герценштейн, историк В. И. Герье, А. А. Головачев, В. П. Григорьев, историк Г. А. Джаншиев, историк права и государствовед И. И. Дитятин, Б. Д. Бруцкус, А. Я. Ефименко, историк и экономист И. И. Иванюков, экономист, статистик и социолог А. А. Исаев, земский статистик и экономист Н. А. Каблуков, юрист граф Л. А. Камаровский, историк Е. П. Карнович, историк Н. И. Кареев, экономист С. Я. Капустин, историк всеобщей и русской литератур А. И. Кирпичников, историк В. О. Ключевский, историк, юрист, социолог М. М. Ковалевский, Н. П. Колюпанов, историк М. С. Корелин, педагог барон Н. А. Корф, историк Н. И. Костомаров, философ и социолог В. В. Лесевич, зоолог М. А. Мензбир, историк П. Н. Милюков (обширный очерк русской историографии), В. Ф. Миллер (ряд статей о народном эпосе), филологи Ф. Г. Мищенко и В. И. Модестов, юрист С. А. Муромцев, Е. С. Некрасова, Л. Е. Оболенский, юрист П. Н. Обнинский, М. Л. Песковский, А. В. Погожев, врач В. О. Португалов, А. С. Пругавин (статьи о сектантах, в полубеллетристической форме), П. А. Роинский, Г. П. Сазонов (статьи об артелях), В. И. Семевский (история крестьянского вопроса), В. Ю. Скалон, В. С. Соловьев, естествоиспытатель К. А. Тимирязев, статистик и экономико-географ А. Ф. Фортунатов, экономист и статистик Л. В. Ходский, Н. Г. Чернышевский (под псевдонимом Андреев помещавший в «Русской мысли» и стихотворения), С. А. Щепотьев, земский статистик Ф. А. Щербина, С. Н. Южаков и другие.

Среди сотрудников «Русской мысли» выделялись А. Эртель, П. Боборыкин, А. Чехов, В. Короленко, Г. Успенский, Ф. Нефедов, М. Протопопов, А. Скабичевский, Н. Иванюков, С. Приклонский, Н. Минский, Н. Лесков, Вл. Соловьев и др.

Виднейшие сотрудники последних лет «Русской мысли» — С. Булгаков, Изгоев, С. Франк, Л. Шестов, М. Гершензон, З. Гиппиус, Д. Мережковский и др. В философском отношении «Русская мысль» этих лет культивировала идеализм и мистику.

Журнал 19 века Отечественные записки

«Отечественные записки» — русский литературный журнал XIX века, оказавший значительное влияние на движение литературной жизни и развитие общественной мысли в России; выходил в Санкт-Петербурге в 1818—1884 годах (с перерывами). Начиная с 2001 года в Москве издается общественно-политический журнал под тем же названием.

Ранний период

Журнал был основан историком и писателем П. П. Свиньиным в 1818 и заполнялся статьями на темы истории, географии, быта и нравов России. В начале 1820-х в журнале принимал участие журналист, писатель, историк Н. А. Полевой. Выходил до 1831; в 1838 был возобновлён Свиньиным и с января 1839 передан А. А. Краевскому.

Журнал Краевского

Издатель-редактор журнала Краевский преобразовал «Отечественные записки» в ежемесячный журнал учёно-литературный и политический большого объёма (до 40 печатных листов). Каждый номер содержал разделы «Современная хроника России», «Науки», «Словесность», «Художества», «Домоводство, сельское хозяйство и промышленность вообще», «Критика», «Современная библиографическая хроника», «Смесь».

К участию в журнале были привлечены литераторы разных направлений и поколений — В. А. Жуковский, В. Ф. Одоевский, Д. В. Давыдов, историки М. П. Погодин и С. П. Шевырев, М. А. Дмитриев, профессор латинской словесности и философии И. И. Давыдов, известный впоследствии славянофил А. С. Хомяков, С. Т. Аксаков, М. Ю. Лермонтов, В. А. Соллогуб, И. И. Панаев, Ф. Ф. Корф и другие. Критическим отделом руководил сначала В. С. Межевич, с осени 1839 до весны 1846 — В. Г. Белинский, затем Валериан Майков (утонувший летом 1847), позднее С. С. Дудышкин.

Белинский привлёк к участию своих друзей и единомышленников В. П. Боткина, Бакунина, Т. Н. Грановского, Кетчера, П. Н. Кудрявцева, позднее в «Отечественных записках» приняли участи Н. П. Огарёв, А. И. Герцен, Н. А. Некрасов, И. С. Тургенев. Журнал постепенно покинули Жуковский, Вяземский, Плетнёв, Бенедиктов, Межевич, Хомяков, Аксаков, также будущие сотрудники журнала «Москвитянин».

Журнал вёл борьбу с «Северной пчелой» Булгарина и Греча и «Библиотекой для чтения» Сенковского, «Москвитянином» Погодина и Шевырёва и славянофилами. По причинам материально-бытового (Краевский низко оплачивал работу Белинского, одновременно требуя обильно писать на самые разнообразные темы) и идейного характера Белинский с апреля 1846 прекратил работать в журнале и с января 1847 стал критиком журнала «Современник» Некрасова и Панаева. В «Современник» перешёл также Герцен. Уход части сотрудников сказался на позиции и репутации журнала, остававшегося изданием либерально-западничской ориентации, но постепенно терявшего свою популярность. Издателем-редактором журнала в 1860—1866 совместно с Краевским был С. С. Дудышкин. В 1866—1867 в журнале участвовал историк и публицист Н. Я. Аристов.

В 1868 Краевский передал журнал Н. А. Некрасову.

Журнал Некрасова и Салтыкова-Щедрина

По договору с Краевским он оставался официальным редактором журнала и сохранял некоторые имущественные права, но фактическим руководителем с 1868 стал Н. А. Некрасов. К руководству журналом Некрасов, оставив за собой общее руководство журналом и отдел поэзии, привлёк М. Е. Салтыкова-Щедрина (беллетристика) и Г. З. Елисеева (публицистика). После смерти Некрасова руководителем «Отечественных записок» стал Салтыков-Щедрин, соредактором — Н. К. Михайловский. Журнал, отчасти продолжая революционно-демократическую линию «Современника», носил народнический характер.

К участию были привлечены прогрессивные силы литературы, критики, публицистики — Г. И. Успенский, Н. А. Демерт, Ф. М. Решетников, А. Н. Островский, Д. И. Писарев, А. П. Щапов. Тираж журнала вырос с двух до шести-восьми тысяч экземпляров и вновь обрёл влияние. В апреле 1884 журнал был закрыт по распоряжению властей.

Русская литература

«Отечественные записки» в 1840-е помещали произведения таких писателей, как Д. В. Григорович, В. Ф. Одоевский, В. И. Даль, В. А. Соллогуб, Г. Ф. Квитка-Основьяненко, И. И. Панаев, Н. П. Огарёв, Е. П. Гребёнка, А. Д. Галахов, А. М. Майкова, А. А. Фета, В. Д. Яковлева и других.

В журнале впервые опубликованы наиболее выдающиеся произведения русской литературы 1840-х годов — стихотворения и повести Лермонтова, стихотворения Кольцова, статьи, «Записки молодого человека», первая часть романа «Кто виноват? » Герцена, стихотворения, пьесы «Неосторожность» и «Безденежье», рассказы «Андрей Колосов» и другие Тургенева, рассказы и стихотворения Некрасова, «Двойник», «Господин Прохарчин», «Белые ночи», «Неточка Незванова» и другие рассказы и повести Достоевского, повести «Противоречие» и «Запутанное дело» Салтыкова-Щедрина.

Позднее в журнале печатались «Тысяча душ» (1858) Писемского, «Обломов» (1859) Гончарова, повести «Овцебык» (1863), «Обойдённые» (1865), «Островитяне» (1866) Н. С. Лескова.

Кроме Белинского, с литературной критикой и рецензиями в «Отечественных записках» 1840-х—1850-х выступали В. П. Боткин, А. Д. Галахов, М. Н. Катков, Н. А. Некрасов.

В журнале Некрасова и Салтыкова-Щедрина сотрудничали Успенский, Островский, Решетников, В. А. Слепцов, В. М. Гаршин, дебютировавший в журнале рассказом «Чупринский мир» ещё в 1866 Н. Н. Златовратский, Д. Н. Мамин-Сибиряк, Н. Е. Каронин-Петропавловский, А. Н. Осипович-Новодворский, поэты А. Н. Плещеев, С. Я. Надсон, П. Ф. Якубович и другие.

Беллетристика в 1870-е носила ярко выраженный народнический крестьянский характер.

Зарубежная литература

В журнале участвовали опытные переводчики Н. Х. Кетчер, А. И. Кронеберг, А. Н. Струговщиков. Помимо переводов из Гёте и Шекспира, «Отечественные записки» помещали переводы современных зарубежных авторов Жорж Санд, Чарлза Диккенса, Фенимора Купера, Г. Гейне, Александра Дюма-отца. Печатались обзоры иностранных литератур и переводные статьи об отдельных авторах. Позднее, при Некрасове и Салтыкове-Щедрине, публиковались переводы из В. Гюго, А. Доде, Э. Золя.

 Литература

* История русской журналистики XVIII—XIX веков. Москва: Высшая школа, 1966. С. 252—267, 437—446.

Журнал 19 века Москвитянин

«Москвитянин» — «учёно-литературный журнал», издававшийся в Москве М. П. Погодиным в 1841—1856.

До 1849 выходил ежемесячно, позднее — два раза в месяц. Сотрудниками Погодина были С. П. Шевырёв, И. И. Давыдов, Ф. Н. Глинка, В. И. Даль и другие.

В первой же книге журнала Шевырёв в своей статье развивал знаменитую формулу николаевской эпохи — «православие, самодержавие, народность». Это полностью соответствовало патриотической настроенности русской торговой буржуазии, не помышлявшей о сколько-нибудь заострённой критике крепостнического государства. Столь же закономерно «Москвитянин» выступал против немецкой философии, прочно завладевшей умами как дворянской, так и подымающейся демократической интеллигенции.

В короткий период редакторства И. В. Киреевского (с января по март 1845 года) была предпринята попытка отстранения Погодина и Шевырёва от руководства журналом и переориентации направления «Москвитянина».

Особо принципиальных различий во взглядах на Запад и на Россию между группой «Москвитянина» и московскими славянофилами во главе с А. С. Хомяковым не существовало, хотя последние и выступали с критикой журнала. Но в противовес помещикам-славянофилам, ориентировавшимся на патриархального, преданного своим господам мужичка, «Москвитянин» делал ударение на торговой буржуазии.

В журнале печатались произведения А. Ф. Вельтмана, П. А. Вяземского, Ф. Н. Глинки, Н. В. Гоголя (сцены из «Ревизора», «Рим»), В. И. Даля, В. А. Жуковского, М. Н. Загоскина, К. К. Павловой, Н. М. Языкова, Д. П. Ознобишина, а также работы известных учёных — И. И. Срезневского, Иакинфа Бичурина, А. Ф. Гильфердинга, И. Е. Забелина, Ф. И. Буслаева, И. М. Снегирёва.

Ориентация Погодина была углублена и продолжена членами той «молодой редакции» «Москвитянина», которой Погодин передал журнал в 1850 и в которую входили А. Н. Островский, Е. Н. Эдельсон, Т. И. Филиппов и другие. Один из виднейших членов этой группы — Аполлон Григорьев — заявлял славянофилам:

Убеждённые, как вы же, что залог будущего России хранится только в классах народа, сохранившего веру, нравы, язык отцов, — в классах, не тронутых фальшью цивилизации, — мы не берём таковым исключительно одно крестьянство: в классе среднем, промышленном, купеческом, по преимуществу видим старую извечную Русь.

Не следует однако думать, будто «молодая редакция» не внесла в журнал новых тенденций. Ей удалось, например, в значительной степени освободиться от гнёта той идеологии «официальной народности», которая вполне владела Погодиным, объективно блокировавшимся с славянофилами. Однако основные тенденции журнала, в частности, например, отрицательное отношение к западникам, остались неизменными. В журнале стали печататься произведения И. Ф. Горбунова, Д. В. Григоровича, П. И. Мельникова-Печерского, Островского, А. Ф. Писемского, Ф. И. Тютчева, Я. П. Полонского, А. А. Фета, Н. Ф. Щербины, Л. А. Мея, также переводы из Данте, Гёте, Жорж Санд, В. Скотта.

Крах Крымской кампании, вскрывший разложение феодального режима, углубивший классовые противоречия, сделал невозможным дальнейшую идеализацию патриархализма. Крайне слабо читавшийся в эту пору «Москвитянин» закрылся в 1856. Но в начале 1860-х гг. А. Григорьев, А. Ф. Писемский, А. Н. Островский, Е. Н. Эдельсон и другие члены его редакции объединились вокруг «почвеннических» журналов братьев Достоевских «Время» и «Эпоха», органически продолживших (в более либеральной форме) идеи славянофильства.
Статья основана на материалах Литературной энциклопедии 1929—1939.

Маяк

«Маяк» — русский литературный журнал XIX века, выходивший в 1840—1845.

Полное название «Маяк современного просвещения и образованности. Труды учёных и литераторов, русских и иностранных», с 1842 — «Маяк, журнал современного просвещения, искусства и образованности в духе русской народности».

Редакторами и издателями были переводчик, драматург, критик П. А. Корсаков и публицист, прозаик, критик С. А. Бурачок (1840—1841), затем С. А. Бурачок.

В журнале принимали участие украинские писатели — Г. Ф. Квитка-Основьяненко, Гулак-Артемовский, Тихорский и другие. В «Маяке» были опубликованы отрывок из драмы «Никита Гайдай» (1842, № 5) и поэма «Бесталанный» (1844, № 14) Тараса Шевченко.

Также в журанле печатались:

* А.И. Иваницкий, повести «Мечтатель», «Восток и Запад».

Резкая критика В. А. Жуковского и А. С. Пушкина, в частности, за их недостаточную образованность и религиозность, М. Ю. Лермонтова, Н. В. Гоголя и «натуральной школы», националистическая антизападничекая позиция снискали журналу репутацию реакционного мракобесного издания.

Широкой известностью пользовалась эпиграмма на «Маяк» С. А. Соболевского:

Просвещения «Маяк»
Издаёт большой дурак,
По прозванию Корсак,
Помогает дурачок
По прозванью Бурачок.

Дмитрий Иванович Писарев

Дмитрий Иванович Писарев (1840-68) — русский публицист и литературный критик. С начала 1860-х гг. ведущий сотрудник журнала «Русское слово». В 1862-66 заключен в Петропавловскую крепость за антиправительственный памфлет.

В начале 1860-х гг. Дмитрий Писарев выдвинул идею достижения социализма через индустриальное развитие страны («теория реализма»). Пропагандировал развитие естествознания, которое считал средством просвещения и производительной силой. Высоко оценивал роман Николая Чернышевского «Что делать? », творчество Ивана Тургенева, Льва Толстого, Федора Достоевского. С нигилистической позиции отрицал значение творчества Александра Пушкина для современности.

Главные труды Дмитрия Писарева: «Очерки из истории труда», «Базаров», «Реалисты», «Разрушение эстетики», «Генрих Гейне».

Дмитрий Иванович Писарев — даровитый критик, родился 2 октября 1840 г. в родовом селе Знаменском, на границе Орловской и Тульской губерний. До 11 лет Дима рос в семье, единственным любимым сыном; воспитывался под влиянием матери — бывшей институтки; к 4-летнему возрасту уже читал и бегло говорил по-французски. Мальчику пресечены были всякие сношения с крепостным народом; его готовили к блестящей светской карьере.

Во время учения в гимназии (в Санкт-Петербурге) Дима Писарев жил в доме дяди и воспитывался на его счет, окруженный той же барской обстановкой, как и в деревне. Он отличался образцовым прилежанием, беспрекословной покорностью старшим, по его собственному выражению, «принадлежал к разряду овец» и в 16 лет окончил курс с медалью, но с крайне посредственными знаниям и весьма невысоким умственным развитием.

В автобиографической статье «Наша университетская наука» Дмитрий Писарев рассказывает, что при окончании гимназии любимым его занятием было раскрашивание картинок в иллюстрированных изданиях, а любимым чтением — романы Купера и, особенно, Дюма. «История Англии» Маколея оказалась для него непреодолимой, критические журнальные статьи производили впечатление «кодекса гиероглифических надписей»; русские писатели были известны юноше только по именам.

На историко-филологический факультет Д. И. Писарев поступил не по сознательному выбору, а с единственной целью избежать ненавистной ему математики и юридической сухости. В университете Писарев томится под гнетом схоластики, именуемой чистой наукой, вынужден переводить немецкую книгу, содержание которой ему недоступно и неинтересно («Языкознание Вильгельма Гумбольдта и философия Гегеля»), изнывать над переводом Страбона или, по рекомендации профессора, удовлетворять свое влечение к истории изучением первоисточников и чтением энциклопедического словаря. Впоследствии Писарев находил, что даже чтение «Петербургских» или «Московских Ведомостей», отнюдь не блиставших литературными достоинствами, принесло бы его умственному развитию гораздо больше пользы, чем первые два года университетской науки.

Литературное образование также мало двигалось вперед: Дмитрий Писарев успел только познакомиться с Шекспиром, Шиллером, Гете, имена которых беспрестанно пестрели у него на глазах во всякой истории литературы. На третьем курсе Писарев принимается за литературную деятельность, в журнале для девиц — «Рассвет». На его обязанности лежит вести библиографический отдел; в первый же год сотрудничества он дает отчет об «Обломове» и «Дворянском гнезде». «Библиография моя, — говорит Писарев, — насильно вытащила меня из закупоренной кельи на свежий воздух».

Университет оставляется с этих пор совершенно в стороне, Дмитрий Писарев решает не покидать литературного поприща. Библиографическая работа в девичьем журнале не могла, однако, отличаться особенной свободой. Писарев узнавал много фактов, запоминал чужие идеи, но лично оставался по прежнему в «разряде овец». В статье: «Промахи незрелой мысли» «довольно крутой переворот» в умственном своем развитии Н. Писарев относит к 1860 г., в статье: «Наша университетская наука» эпохой «умственного кризиса» называет лето 1859 г. Последнее определение следует признать более точным. Этим летом разыгралась романтическая драма, глубоко потрясшая Дмитрия Писарева, — несчастливая любовь к двоюродной сестре. Ни сам предмет увлечения, ни родственники не сочувствовали этой страсти, и Писареву пришлось пережить жестокую борьбу с неудовлетворенным чувством.

Страдание сделало для идейного движения Писарева гораздо больше, чем его книжные опыты. В одном из писем к матери Дмитрий ставит свою сердечную неудачу в непосредственную связь со своими новыми настроениями. «Я решил, — пишет он, — сосредоточить в себе самом все источники моего счастья, начал строить себе целую теорию эгоизма, любовался на эту теорию и считал ее неразрушимой. Эта теория доставила мне такое самодовольствие, самонадеянность и смелость, которые при первой же встрече очень неприятно поразили всех моих товарищей».

«В порыве самонадеянности» он взялся за вопрос из науки, совершенно ему чуждой. Это показывает, какую большую роль в миросозерцании Дмитрия Писарева играли аффекты. В его жизни нет истории нравственного мира, постепенно, шаг за шагом, вырабатывающего свое содержание, а есть ряд взрывов, немедленно отражающихся на идейном процессе писателя. Вчерашняя «овца» сегодня чувствует себя «Прометеем». Идиллическая покорность старшим внезапно сменяется неограниченным скептицизмом, доходившим до отрицания солнца и луны. Вся действительность производила на юношу впечатление мистификации, а его «я» возросло до грандиозных размеров. В припадке мании величия Писарев принялся за изучение Гомера, с целью доказать одну из своих «титанических идей» о судьбе древних. Мания окончилась настоящим умственным недугом; Писарева поместили в психиатрическую больницу. Здесь он два раза покушался на самоубийство и затем, спустя 4 месяца, бежал.

Писарева увезли в деревню, здоровье его восстановилось, но некоторые «странности и чудачества» (выражения г. Скабичевского) остались до конца жизни; осталась и привычка к самым решительным толкованиям. Позднейший излюбленный предмет Писарева — естествознание — всякий раз грозил ему промахами и неосновательными увлечениями, когда популяризатор брал на себя смелость сказать свое слово в каком-нибудь научном споре, достаточно вспомнить статью «Подвиги европейских авторитетов», уничтожавшую презрительной иронией Пастера во имя будто бы научной истины о произвольном зарождении.

Весной 1861 г. Дмитрий Писарев кончил курс в университете, получил серебряную медаль за рассуждение «Аполлоний Тианский». Еще раньше в «Русском Слове» (под редакцией Благосветлова) был напечатан Писаревым перевод поэмы Гейне: «Атта Троль», а вскоре началось усиленное сотрудничество Писарева в этом журнале, хотя еще в апреле 1861 г. он искал сотрудничества в «Страннике», органе более чем консервативном. Когда Писарева впоследствии укоряли за этот шаг, он оправдывался тем, что до близкого знакомства с Благосветловым «не имел понятия о серьезных обязанностях честного литератора».

Сотрудничество в «Русском Слове» было для Дмитрия Писарева разрывом с ближайшими университетскими товарищами, считавшими публицистику изменой науке. «Беззаботно и весело пошел Писарев по скользкому пути журналиста» и обнаружил изумительную деятельность, поставляя в год до 50 печатных листов.

Весной 1862 г. Дмитрий Писарев подвергся преследованию за статью, напечатанную в подпольном журнале, был посажен в крепость и оставался в заключении более 4 лет. Но писательство его не прекращалось, а наоборот, развивалось еще энергичнее, так как оно являлось единственным делом и развлечением заключенного. Писарев не жаловался на свое положение и находил в нем даже ту хорошую сторону, что оно располагает к сосредоточенности и серьезной деятельности.

В первые два года работы в «Русском Слове» Писарева является, по нравственному миросозерцанию, эпикурейцем, не лишенным точек соприкосновения с эстетикой. Он «уважает» Майкова, как «умного и развитого человека, как проповедника гармонического наслаждения жизнью». Эта проповедь именуется «трезвым миросозерцанием» (ст. «Писемский, Тургенев и Гончаров»). Пушкин, столь ненавистный Писареву впоследствии, теперь для него автор романа, стоящего «на ряду с драгоценнейшими историческими памятниками» и, вместе с Ульрихом фон-Гуттеном, Вольтером, Гете, Шиллером, образец публициста. Характернейшая статья этого периода — «Базаров». Писарев так увлекся романом Тургенева, что сознается в «каком-то непонятном наслаждении, которого не объяснить ни занимательностью рассказываемых событий, ни поразительной верностью основной идеи»; оно вызвано, следовательно, только эстетическими чувствами — «кошмаром» позднейшей критики Писарева. Он превосходно понимает сильные и слабые стороны базаровского типа, подробно указывая, где Базаров прав и где он «завирается». Писарев понимает и источник «завирательства»: крайний протест против «фразы гегелистов» и «витания в заоблачных высях».

Крайность понятна, но «смешна», и «реалистам» надлежит вдумчивее относиться к самим себе и не провираться в пылу диалектических сражений. «Отрицать совершенно произвольно, — говорит Писарев, — ту или другую, естественную и действительно существующую в человеке потребность или способность — значит удаляться от чистого эмпиризма... Выкраивать людей на одну мерку с собой значит впадать в узкий умственный деспотизм».

Этими словами Писарева впоследствии пользовались его противники, когда он принялся «разрушать эстетику». Теперь Писарев еще не безусловный поклонник Базарова, каким он скоро станет, он признает его «человеком крайне необразованным», стоит за «безвредные (т. е. эстетические) наслаждения» и не согласен с Базаровым, будто человек осужден жить исключительно «в мастерской», «работнику надо отдохнуть», «человеку необходимо освежиться приятными впечатлениями». В заключение Дмитрий Писарев восхищается автором романа как художником, «человеком бессознательно и невольно искренним» — следовательно, признает бессознательное творчество, также один из «кошмаров» его в будущем.

Помимо явно эстетических тенденций, Дмитрий Писарев в этот период проявляет и культурное миросозерцание, совершенно отличное от позднейшего. Обсуждая взаимные отношения личности и среды, Писарев решающей силой считает среду, общество: отдельные личности «не заслуживают порицания», как продукты окружающих условий. Отсюда — великий интерес художественных типов, в которых воплощены люди мелкие, бессильные и пошлые: они — иллюстрация общественной атмосферы. Собственно «писаревских идей» за это время высказывается им еще немного. Писарев восстает против умозрительной философии, стоит за удовлетворение нужд толпы «простых смертных», т. е. за демократизацию и полезность знания. Все это — доказательство истины, удачно сформулированной самим критиком: «у нас всегда случается, что юноша, окончивший курс учения, становится тотчас непримиримым врагом той системы преподавания, которую он испытал на себе самом».

Писарев подвергает жестокой критике классическую систему и доходит до проповеди естествознания как основы гимназической программы (впоследствии Дмитрий Писарев круто изменит свое мнение и потребует удаления естественных наук из гимназического курса).

Перемена атмосферы ясно чувствуется со статьи: «Цветы невинного юмора». Здесь резко поставлен вопрос о всеобъемлющей культурной роли естествознания; идея Бокля царит безраздельно и неограниченно; естествознание — «самая животрепещущая потребность нашего общества», популяризация естественных наук — высшее назначение «мыслящих людей». В следующей статье: «Мотивы русской драмы» та же идея выражена очень образно: молодежь должна проникнуться «глубочайшим уважением и пламенной любовью к распластанной лягушке... Тут-то именно, в самой лягушке, и заключается спасение и обновление русского народа».

Новое миросозерцание раскрывается во всей полноте в статье «Реалисты». Это миросозерцание — не что иное, как всестороннее развитие идей и психологии Базарова. Автор неоднократно ссылается на тургеневского героя, отождествляет его с понятием «реалист», противопоставляет «эстетикам» и даже Белинскому. Определение «строгого и последовательного реализма» как «экономии умственных сил» подтверждается раньше опровергнутым изречением Базарова на счет природы — мастерской. Отсюда идея полезности, идея того что нужно. А нужны прежде всего пища и одежды; все остальное, следовательно, «потребность вздорная». Все вздорные потребности можно объединить одним понятием: эстетика. «Куда ни кинь — везде на эстетику натыкаешься»; «эстетика, безотчетность, рутина, привычка — это все совершенно равносильные понятия». Отсюда необозримый ряд темных сил, какие надлежит уничтожить реалисту: пигмеи, занимающиеся скульптурой, живописью, музыкой, ученые фразеры вроде «сирен» — Маклея и Грановского, пародии на поэтов вроде Пушкина. «Стыдно и предосудительно уходить мыслью в мертвое прошедшее», поэтому пускай «проходят мимо» Вальтер Скотт с историческим романом, Гриммы, русские ученые с их исследованиями народного творчества и миросозерцания, даже вообще «древний период русской литературы».

Д. Писарев оговаривается, что «реалисты» понимают пользу не в том узком смысле, как думают их «антагонисты». Писарев допускает и поэтов, только с тем условием, чтобы они «ясно и ярко раскрыли пред нами те стороны человеческой жизни, которые нам необходимо знать для того, чтобы основательно размышлять и действовать». Но эта оговорка нисколько не спасает искусства и поэзии.

Писарев беспрестанно ставит дилемму: или «накормить голодных людей», или «наслаждаться чудесами искусства» — или популяризаторы естествознания, или «эксплуататоры человеческой наивности». Общество, которое имеет в своей среде голодных и бедных и вместе с тем развивает искусства, Писарев, по примеру Чернышевского, сравнивает с голодным дикарем, украшающим себя драгоценностями. Для настоящего времени, по крайней мере, творчество — «вздорная потребность».

При разборе произведений единственного из искусств, допускаемого Писаревым — поэзии, он требует, чтобы критик относился к ним исключительно как к фактическому материалу, читал их, как мы «пробегаем отдел иностранных известий в газете», и не обращал никакого внимания на особенности таланта, языка автора, его манеры повествования: это дело «эстетика», а не «мыслящего человека» («Кукольная трагедия с букетом гражданской скорби», «Разрушение эстетики»). Очевидно, это требование низводит поэзию до степени репортерства и отнимает у нее всякое самостоятельное право на существование: «достоинство телеграфа заключается в том, чтобы он передавал известия быстро и верно, а никак не в том, чтобы телеграфная проволока изображала собой разные извилины и арабески».

Совершенно последовательно Дмитрий Писарев доходил до отождествления архитекторов с кухарками, выливающими клюквенный кисель в замысловатые формы, живописцев со старухами, которые белятся и румянятся. История искусства также объясняется просто: все дело в капиталистах-меценатах и в дешевом труде продажных или трусливых архитекторов и декораторов («Разрушение эстетики»). Столь решительные идеи должны были выражаться и в соответствующей форме. Стиль Дмитрия Писарева всегда отличался замечательным блеском изложения, но в героический период разрушения эстетики он приобрел, сверх того, драматизм, как будто критик, уничтожая драму и комедию, решил сам занять место беллетриста. По его мнению, «деятели науки и жизни» не пишут стихов и драм, потому что размер их ума и сила их любви к идее не позволяют им заниматься всей этой «эстетикой».

Недаром однако, сам автор когда-то усиливался сочинить роман — теперь он беспрестанно устраивает сцены со своими противниками, с публикой, с героями разбираемых произведений («Друг мой разлюбезный Аркашенька», «О, Анна Сергеевна! », «О, филейные части человечества»). На каждой странице чувствуется упоение автора своей задачей и несокрушимая вера в неотразимую силу своей проповеди. Дмитрий Писарев хочет «образумить» публику насчет Пушкина, «перерешить» вопросы, решенные Белинским, «с точки зрения последовательного реализма».

Статьи о Пушкине — крайнее выражение писаревской критики. Они любопытны еще потому, что Писарев обнаружил здесь замечательную оригинальность, порвал со всеми авторитетами, даже с самым уважаемым из них — с Чернышевским. Автор «Эстетических отношений искусства к действительности» снабдил Писарева всеми идеями, направленными против эстетики: сам Писарев объявил, что Чернышевский еще до него уничтожил эстетику. Чернышевский, в глазах Писарева — и блестящий мыслитель, и автор классического романа, создатель идеального типа — Рахметова. Но Чернышевский, при всем своем реализме, признает Пушкина и высоко ценил статьи Белинского о нем. Писарев не говорит в печати об этом преступлении Чернышевского, но в письме к матери называет себя «самым последовательным из русских писателей» и полагается больше на авторитет Базарова, чем Чернышевского.

Дмитрий Писарев остается верен Базарову даже в характере войны: Базаров приписывал Пушкину мысли и чувства, им не выраженные — то же делает и Писарев. Все обвинения построены на отождествлении личности автора с его героем. Пушкин виноват во всем, за что можно упрекнуть Евгения Онегина: он отвечает за пошлость и умственную косность высшего русского сословия первой четверти XIX века; он виноват, что его скучающий герой — не боец и не работник. Писарев не делает решительно никакого снисхождения Пушкину даже в таких случаях, когда для других он усердно отыскивает оправдания и объяснения. Культ чистой поэзии, свойственный Гейне, Писарев оправдывает неблагоприятными внешними обстоятельствами: даже отнюдь не «реальное» отношение Гейне к женщине он не подвергает критике, а на Пушкина обрушивается за гораздо меньшую вину.

Вообще на Пушкина критик изощрял свои силы, сражаясь за честь реализма и своей последовательности. Но именно это сражение и доказало несостоятельность нового направления Писарева. Поэта оказалось возможным развенчать только путем явного недоразумения — путем смешения лично-нравственного вопроса с авторски-художественным. Самая горячая филиппика против Пушкина написана по поводу дуэли Онегина с Ленским. Слова поэта: «И вот общественное мненье! Пружина чести — наш кумир! И вот на чем вертится мир! » — Писарев понял так, как будто Пушкин в эту минуту идеализирует своего героя и признает законность предрассудка, ведущего к дуэли: «Пушкин оправдывает и поддерживает своим авторитетом робость, беспечность и неповоротливость индивидуальной мысли...».

Другая черта Писарева в этом периоде его деятельности — крайний культ личности, идущий совершенно в разрез с прежними идеями Писарева о всемогуществе среды. Культ этот не представлял ничего оригинального и поэтому Дмитрий Писарев не мог извлечь из него таких поражающих выводов, какие сделаны из идеи последовательного реализма. В некоторых отношениях, однако, индивидуалистическое воззрение должно было оказать существенную пользу критику. Это отразилось преимущественно на педагогических его рассуждениях. «Святыня человеческой личности» побуждает Писарева требовать от воспитателей уважения к личности ребенка, к его естественным стремлениям, к его сознанию. Воспитание личной самостоятельности, личного достоинства и энергии — основной принцип Писарева.

Практические приложения этого принципа основаны на крайнем увлечении идеями Конта. Писарев предлагает образцовую программу для гимназии и университета, руководствуясь контовской классификацией наук; математика должна лечь в основу гимназического преподавания. Одновременно проектируется изучение ремесел, по многим утилитарным причинам: знание ремесла сократит случаи ренегатства; умственные работники, лишившись работы, могут снискивать себе пропитание физическим трудом и не вступать в предосудительные сделки; наконец, физический труд более всего ведет «к искреннему сближению с народом», признающим, будто бы, только физических работников.

Дмитрий Писарев повторяет здесь сент-симонистскую идею о «реабилитации физического труда», о «связи между лабораторией ученого специалиста и мастерской простого ремесленника»; но сенсимонистам не приходило в голову физическому труду жертвовать умственным образованием.

В университетах Дмитрий Писарев предлагает уничтожить деление на факультеты. Раньше отвергнув историю, как науку, он теперь, по указаниям Конта, связывает ее с математическими и естественными науками, начиная общеобязательную программу с дифференциального и интегрального исчисления и кончая историей, преподаваемой только на последнем курсе. Фантастичность и неосуществимость этих проектов ясна с первого взгляда. Писарев совершенно прав, говоря, что его педагогические статьи «держатся на чисто отрицательной точке зрения и посвящены систематическому разоблачению педагогического шарлатанства и доморощенной бездарности»; организаторской, созидательной мысли он и здесь не обнаружил.

Для Дмитрия Писарева не существовало разницы между логическими посылками и явлениями действительности; математика и диалектика служили для него непогрешимым отражением общественной и личной жизни и единственным источником для практических умозаключений. Простота, схематичность мысли непреодолимо очаровывали Писарева; ради этих увлекательных качеств он мог отбросить все сомнения, всякий скептицизм. Сложные явления в жизни и в психологии одинаково ускользали от его проницательности. Отсюда его противоречивая оценка Белинского.

В статье: «Схоластика XIX века» за идеями Белинского признается только историческое значение. В начале героического или базаровского периода Белинский сопоставляется с Базаровым и терпит поражение за свое сочувствие Рафаэлям, не стоящим медного гроша, но в статье «Сердитое бессилие» принципы Белинского называются «превосходными» и для современной публики. Немного спустя критика Белинского опять противопоставляется реалистической: та на коленях пред святым искусством, а эта на коленях перед святой наукой («Прогулка по садам российской словесности»). В статье «Пушкин и Белинский» признается «кровное родство реальной критики с Белинским»; «в продолжение 20 лет лучшие люди русской литературы развивают его мысли и впереди еще не видно конца этой работы». Очевидно, критику бросалась в глаза то та, то другая сторона таланта и деятельности Белинского — эстетическая или публицистическая; охватить личность писателя во всей ее полноте ему не удалось.

По выходе из крепости, в конце 1866 г., Дмитрий Иванович Писарев обнаружил явное истощение сил. Статьи за 1867 и 1868 годы бледны и безличны: Писарев большей частью ограничивается более или менее красноречивым изложением содержания разбираемых произведений («Борьба за жизнь» — о романе Достоевского «Преступление и наказание»; статья о романах Андре Лео); он восхищается историческими романами Эркмана-Шатриана, признавая их удачной попыткой популяризировать историю и приносить пользу народному самосознанию.

Последние статьи Писарева печатались в «Отечественных Записках». С начала 1867 г. отношения его с Благосветловым прекратились; сотрудником «Дела», заменившего «Русское Слово», Писарев не был, хотя здесь напечатана раньше отданная им историческая статья.

Смерть застигла Дмитрия Писарева в полном расцвете лет, но едва ли в расцвете сил (он утонул в море, в Дуббельне, 4 июля 1868 г.). Писарев мгновенно и ярко загорелся и также быстро погас. Это был взрыв юношеской протестующей энергии, героический размах органической разрушительной силы, испытавшей несказанное наслаждение в самом процессе разрушения. Несомненно, и такая энергия могла принести пользу обществу, большинство которого только что просыпалось к самостоятельной духовной жизни. В это время был ценен всякий убежденный призыв к личности во имя человеческого достоинства. Писарев именно эти призывы считал своим писательским назначением. Для него — до конца аристократа, отрешенного от черной массы — не существовал самый жгучий вопрос современности: народный. И все-таки он был, хотя и на ограниченной сцене, тем человеком, о каком мечтал Николай Гоголь — человеком, умевшим искренно сказать слово «вперед! ».

Дмитрий Писарев был одним из самых отважных представителей стихийного движения шестидесятых годов. Он останется любопытным предметом для изучения, как цельный психологический образ известной полосы в истории русского общественного развития. Его личные воззрения — так называемые писаревские идеи — уже давно являются только симптомом известного культурного направления, переходным и только с той же исторической точки зрения поучительным. Неприкосновенный капитал, завещанный Писаревым — идеи о прогрессе, о воспитании, о личности — не принадлежал ему даже в его время, а личные его увлечения отошли в область архивного материала. Изд. соч. Писарева, Ф. Павленкова (в 12 томах), вышло при жизни автора, за исключением последних двух томов; второе изд. в 6 томах, с портретом Писарева и статьей Евг. Соловьева — в 1894 г. Биография Писарева, с отрывками из неизданной его переписки, написана Евг. Соловьевым для «Биографич. библ.» Ф. Павленкова. — Ср. также А.М. Скабичевского, в его «Сочинениях».

Добролюбов Николай Александрович

Русский публицист, литературный критик, поэт, революционный демократ. Николай Александрович Добролюбов родился 5 февраля (по старому стилю — 24 января) 1836 года в семье весьма состоятельного священника, в Нижнем Новгороде. Кроме Николая в семье было еще семеро детей. Безграничную привязанность Николай Добролюбов питал только к матери — доброй, приветливой, умной и благородной: «От нее, — писал Добролюбов в своем дневнике вскоре после смерти матери, — получил я свои лучшие качества; с ней сроднился я с первых дней моего детства; к ней летело мое сердце, где бы я ни был; для нее было все, что бы я ни делал». К отцу относился отчужденно, но с уважением и почтительностью. Уже в три года Николай Добролюбов прекрасно декламировал многие басни И.А. Крылова. Когда Николаю исполнилось 8 лет, его образованием занялся семинарист философского класса М.А.Костров, позднее женившийся на сестре Добролюбова. Костров отказался от стандартного зазубривания и старался развивать мыслительные способности ученика. Когда 11-летнего Николая Добролюбова отдали в старший класс духовного училища, он поразил всех осмысленностью ответов и начитанностью. Через год Добролюбов перешел в семинарию, где также оказался сразу среди первых учеников, несмотря на то, что большинство из них были старше Николая на 4-5 лет. Сочинения семинариста Добролюбова занимали 30, 40, а иногда и 100 листов. Особенно объемны были его сочинения на философские темы и по русской церковной истории. Уже в 14 лет Николай Добролюбов начал общаться с редакциями по поводу переведенных им стихотворений Горация, а в 15 лет стал вести свой дневник.

В 1853, по окончании курса семинарии, Добролюбов приехал в Петербург поступать в духовную академию, но, вопреки желаниям отца, поступил в Главный педагогический институт, где студенты находились на казенном иждивении. В институте Добролюбов был главой оппозиционного студенческого кружка, противодействовавшего чиновничьему отношению директора института Ивана Ивановича Давыдова, а в 1856 году в «Современнике» (№ 8) Добролюбов опубликовал ироничную критику одного из отчетов института. В 1855 выпускал нелегальную рукописную газету «Слухи». В 1857 Добролюбов закончил обучение в институте, не получив золотой медали только из-за враждебного отношения И.И.Давыдова, но от учительской службы, обязательной для него как для человека, учившегося на казенном иждивении, старался уклониться. Еще в 1856 году Николай Добролюбов познакомился с Н.Г. Чернышевским и с Н.А. Некрасовым и вскоре стал сотрудничать в журнале «Современник» в качестве редактора критико-библиографического отдела. В 1859—1861, являясь составителем, редактором и основным автором сатирического отдела «Современника» «Свисток», печатал фельетоны и стихотворные пародии. В 1857—1859, одновременно с работой в «Современнике», печатался в «Журнале для воспитания». Свои произведения Добролюбов часто или вовсе не подписывал, или печатал за подписью «бов», или под псевдонимом «Лайбов» (окончания имени и фамилии: Николай Добролюбов), в сатирическом приложении к «Современнику» «Свисток» печатался под псевдонимом «Конрад Лилиеншвагер», «Яков Хам» и другими.

«Одна за одной исчезали самые горячие привязанности его. В первый же год пребывания в институте умерла мать. Летом 1854 г., во время каникулярной побывки Добролюбова в Нижнем, умер от холеры отец его, оставив дела в самом запутанном положении и семь человек детей мал-мала меньше. Затем последовал целый ряд других родственных потерь, потрясавших Добролюбова своей непрерывностью и какой-то систематичностью: в течение двух-трех лет умерли у Добролюбова брат, сестра и две любимые тетки. Когда умер отец, Добролюбову было 18 лет. Но он ни на минуту не усомнился в том, что теперь он глава семьи и должен взять в свои руки устройство ее благосостояния. И вот, сам нуждаясь в поддержке, он не только отказывается от своей доли в наследстве, но тотчас же по возвращении в Петербург энергично берется за уроки, корректуру, литературную работу, всякий лишний грош отсылая в Нижний, где за его малолетними братьями и сестрами присматривали несколько ближайших родственников. С каждым годом помощь эта становится все серьезнее, и мало-помалу еще не достигший совершеннолетия юноша превращается в главную опору семьи. В 1858 г., когда две оставшиеся сестры были при его помощи выданы замуж, он окончательно взял к себе двух маленьких братьев и с образцовой нежностью заботился о них. Когда через год болезнь заставила его уехать за границу, он выписал в Петербург брата отца, который и взял на себя надзор и уход за мальчиками. При полной непрактичности Добролюбова все это стоило ему больших денег, и его очень значительный заработок на три четверти уходил на семью. Такое идеальное отношение к близким было в Добролюбове исключительно делом серьезного понимания своих обязанностей, потому что душевного удовлетворения постоянные заботы о родственниках ему не давали никакого. Диаметрально-противоположные с ним в воззрениях на жизнь, эти подавленные нуждой люди были совершенно чужды ему по духу; кроме сообщений о здоровье, деньгах и других мелочах, с ними не о чем было переписываться. Вот почему многочисленность родни ни на одну минуту не уменьшала чувства гнетущего одиночества, подавлявшего Добролюбова с тех пор, как он в 1857 г. окончил институт и растерял лучших товарищей, частью потому, что они разъехались по разным городам.» («Русский биографический словарь», статья С.Венгерова «Добролюбов Николай Александрович»)

В мае 1860 Николай Добролюбов по настоянию друзей и редакции «Современника» выехал за границу для лечения начинающейся чахотки. Жил в Германии, Швейцарии, Франции, Италии, но болезнь вылечить не удалось. В июле 1861 Николай Александрович Добролюбов вернулся в Петербург, где 29 ноября (по старому стилю — 17 ноября) 1861 года умер от туберкулеза. Похоронен на Литераторских мостках Волкова кладбища в Петербурге (рядом с могилой В.Г. Белинского). Первая биография Н.А.Добролюбова, составленная на основе «Материалов», собранных Н.Г. Чернышевским, была напечатана в 1862 году в журнале «Современник» (№1).

Среди произведений Николая Александровича Добролюбова — стихи, фельетоны, стихотворные пародии, публицистика на литературные, философские и исторические темы: «На 50-летний юбилей Н.И.Греча» (1854; стихотворение), «Ода на смерть Николая I» (1855; стихотворение), «Собеседник Российского Слова» (1856; статья; впервые напечатана в «Современнике» под псевдонимом Лайбова), «О степени участия народности в развитии русской литературы» (1858; статья), «Первые годы царствования Петра Великого» (1858; статья), «Русская цивилизация, сочиненная г. Жеребцовым» (1858; статья), «Литературные мелочи прошлого года» (1859; статья), «Что такое обломовщина? » (1859; статья о романе И.А. Гончарова «Обломов»), «Темное царство» (1859; статья о пьесах А.Н. Островского), «Луч света в темном царстве» (1859; статья о пьесах А.Н. Островского), «Когда же придет настоящий день? » (1860; статья о романе И.С. Тургенева «Накануне»), «Черты для характеристики русского простонародья» (1860, статья), «Непостижимая странность» (1860; статья), «Отец Александр Гавацци и его проповеди» (1860; статья), «Жизнь и смерть графа Камилло Бензо Кавура» (1860; статья), «Пускай умру, печали мало» (1861; стихотворение), «Забитые люди» (статья о повести Ф.М. Достоевского «Униженные и оскорбленные»), «Роберт Овэн и его попытки общественных реформ», рецензия на книгу И.Бабста «От Москвы до Лейпцига».

Николай Николаевич Страхов

Николай Николаевич Страхов — (1828-96), российский философ, публицист, литературный критик, член-корреспондент Петербургской АН (1889). Родился 16 (28) октября 1828, в Белгороде Курской губернии. Скончался 24 января (5 февраля) 1896, в Петербурге.

В книгах «Мир как целое» (1872), «О вечных истинах» (1887), «Философские очерки» (1895) высшей формой познания Николай Страхов считал религию, критиковал современный материализм, а также спиритизм; в публицистике разделял идеи почвенничества. Статьи о Л. Н. Толстом (в т. ч. о «Войне и мире»); первый биограф Ф. М. Достоевского.

Коля Страхов родился в семье священника. В 1851 окончил Педагогический институт в Петербурге. Преподавал естественные науки в Одессе, затем в Петербурге. С 1861 сотрудничал с Ф. М. Достоевским, был ведущим сотрудником его журналов «Время» и «Эпоха». В своих статьях отстаивал идеалы «почвенничества».

В 1867 Н. Страхов редактировал «Отечественные записки» (где напечатал одну из своих лучших статей — о романе Достоевского «Преступление и наказание»). Страхов одним из первых оценил огромное литературное значение романа Л. Н. Толстого «Война и мир». В 1870 он предсказывал, что «Война и мир» скоро станет «настольною книгою каждого образованного русского, классическим чтением наших детей». Творчество и личность Л. Н. Толстого оказали на Страхова исключительное влияние. Член-корреспондент Петербургской АН (1889).

Основное философское сочинение Николая Страхова — «Мир как целое» (1872). «Целостность» мира, по мысли Николая Николаевича, определяется приматом и творческой активностью духовного начала в отношении начала «вещественного». Эта активность порождает органические формы жизни, в которых дух «овладевает» материей. Центральную роль в органическом мире играет человек — «узел мироздания, его величайшая загадка, но и разгадка его».

Свою мировоззренческую позицию Н.Н. Страхов наиболее последовательно выразил в книге «Борьба с Западом в русской литературе» (1883). Основной объект его критики — европейский рационализм («просвещенство»), который он определяет как культ рассудка и преклонение перед естествознанием. Итогом подобного «идолопоклонства» становятся мировоззренческие догмы, далекие от какой бы то ни было подлинной научности. К такого рода идеологиям Страхов относил прежде всего материализм и утилитаризм.

В своей критике «рационалистического» Запада Николай Страхов опирался на теорию культурно-исторических типов Н. Я. Данилевского, в которой он увидел подлинно научное и философское опровержение европоцентризма.

Еще о Николае Страхове:

Ситуация стремления к идеалу для Николая Страхова была задана самими обстоятельствами его жизни — он родился в семье священника и в 1840—1844 гг. учился в Костромской семинарии, ректором которой был его дядя. Позднее Страхов вспоминал, что религиозному настрою воспитанников способствовало местопребывание семинарии — действующий Богоявленский мужской монастырь, основанный в XV в.

В то же время Н. Страхов оригинально подчеркивал особенности семинарской жизни: «…несмотря на наше бездействие, несмотря на повальную лень, которой предавались и ученики и учащие, какой-то живой умственный дух не покидал нашей семинарии и сообщился мне. Уважение к уму и к науке было величайшее…».

Страхов уже в семинарии проявлял любовь к интеллектуальной деятельности, стремление к познаниям. Именно поэтому, думается, он не последовал примеру отца и, оставив путь духовного образования, посвятил себя науке. В январе 1845 г. Николай Страхов стал вольнослушателем, а затем студентом Санкт-Петербургского университета. В университете он столкнулся с неведомым ему прежде вольнодумством, суть которого позднее выразил такими словами «Бога нет, а царя не надо».

Страхов обнаружил, что отрицатели традиционных устоев русской жизни опирались в своем мировоззрении на авторитет естественных наук, и решил вступить с ними в борьбу, отстаивая традиционные идеалы. Для самостоятельной и обоснованной полемики с «нигилистами» Страхов даже специально изучал естественные науки.

Однако заметной фигурой в общественной жизни России Страхов стал на другом поприще — благодаря своим полемическим выступлениям в 1860-х годах против «нигилистов» из журналов «Современник» и «Русское слово». Речь идет, прежде всего, о Чернышевском, Антоновиче, Добролюбове, Некрасове и Писареве. Страхов обличал их оторванность от народных устоев и традиций, в которых выражалась национальная самобытность и сила русского народа, умозрительность и бесплодность копирования западных образцов построения нового общества, утилитарность подхода к искусству.

Суть полемики Николая Страхова с «утилитаристами» тезисно изложена в его статье «Пример апатии» (Время. — 1862. — № 1): люди всегда хотели превратить жизнь в дело более важное, чем простое отсутствие страданий. «Мир управляется идеализмом… исцелить и спасти мир нельзя ни хлебом, ни порохом и ничем другим, кроме благой вести».

Раскрывал этот тезис Страхов уже в качестве литературного критика. В статьях о творчестве писателей И. С. Тургенева, Н. В. Гоголя, Ф. М. Достоевского, Л. Н. Толстого он коснулся очень важной темы — темы праведничества, изображения «идеальных» сторон человеческой жизни.

В стремлении к идеалу выражается, по Страхову, коренная черта русской литературы — «мы, очевидно, можем быть удовлетворены только совершенною правдою и простотою как в жизни, так и в художественных произведениях».

Гоголь и ранний Достоевский, по мнению критика, не созрели для изображения праведников. Лишь Толстому удалось раскрыть внутреннюю красоту человека, ибо он ищет в каждом «искры Божией», «старается найти и определить со всею точностию, каким образом и в какой мере идеальные стремления человека осуществляются в действительной жизни» . В результате больным «пустотою и мертвенностью души» Иртеньевым, Олениным и Нехлюдовым открывается через других людей духовная красота, проблески «истинной жизни». Однако в чем собственно состоит эта красота, в чем суть истинной духовной жизни Страхов не уточняет.

Лишь в статье 1883 г. «Взгляд на текущую литературу» Николай Страхов, быть может, впервые обозначил конкретное отношение к религии, к православию. Подводя итоги своим суждениям о «Братьях Карамазовых», он писал: «Фон для этой хаотической картины поставлен автором самый определенный и светлый, именно — монастырь, олицетворяющий в себе религию, православие, разрешение всяких вопросов и несокрушимую надежду на победу истинно живых начал» (Н. Н. Страхов. Литературная критика. — М., 1984. — С. 405).

А в письме В. В. Розанову от 25 марта 1889 г. он выразился еще более откровенно и даже с пафосом: «Мы христиане, для нас образец Христос, которому столько плевали в лицо, которого столько били по щекам, и Он простил их... Какая может быть честь выше чести уподобиться Христу? » (В. В. Розанов. Литературные изгнанники. СПб, 1913, т. 1, с. 167). В это время Страхов по отношению к Розанову выступает в роли своего рода «старца», у которого ищут духовного совета и утешения.

Вообще интерес к монастырской жизни у Николая Страхова стал проявляться еще в апреле-мае 1875 г. во время заграничного путешествия в Италию. Страхов с особым вниманием изучал итальянские монастыри. А, вернувшись в Россию, приступил к исследованию жизни русских монахов. В его библиотеке сохранились подробные иллюстрированные описания Оптиной пустыни и книги о старцах.

Страхов хотел и лично ознакомиться с монастырским укладом русских обителей. Он долго вынашивал идею посещения Свято-Введенской Оптиной пустыни, что первоначально вызвало недоумение у Толстого, с которым Страхов дружил с 1871 г. «Как странно, что вы ищете монахов, хотите ехать в Оптину пустынь», — восклицал Толстой в письме к Страхову от 5 мая 1875 г. (Л. Н. Толстой. Пол. собр. соч. в 90 т. — М., 1928—1958. — Т. 62. — С. 184).

Однако в 1877 г. Николай Страхов все же поехал с Толстым в Оптину пустынь, в те времена прославленную своими старцами. Страхов и Толстой посетили скит монастыря и были у старца о. Амвросия (Гренкова). По свидетельству П. А. Матвеева, близко знавшего оптинских насельников, Страхов во время беседы с о. Амвросием все время молчал, говорил лишь Толстой. В конце разговора о. Амвросий внезапно обратился к Страхову со словами: «Наша философия не та, которой вы занимаетесь...» (П. А. Матвеев. Л. Н. Толстой и Н. Н. Страхов в Оптиной пустыни // Исторический Вестник. — 1907. — Т. 108. — № 4. — С. 153). Старец посоветовал Страхову читать Исаака Сирина и подарил брошюру бесед св. Ермия с языческими философами. Однако Страхова беседа с о. Амвросием не вдохновила. Впоследствии он лишь иронизировал по поводу внешнего облика старца, смеялся над его подарком («детская книжка»), уверяя себя и других, что «серьезного разговора» с о. Амвросием у него не было.

Через некоторое время о. Амвросий в беседе с П. А. Матвеевым характеризовал Страхова как человека «закоснелого», неверие которого «глубже и крепче», чем у Толстого. Страхов узнал от Матвеева про отрицательное впечатление, которое он произвел на оптинского старца. Серьезно переживая и нервничая по этому поводу, он, тем не менее, не понял суть критики в свой адрес.

Казалось бы, недоумение Страхова можно объяснить. Известно, например, что он почитал святого о. Иоанна Кронштадтского. А в письме В. В. Розанову от 4 июля 1893 г. Страхов в православном (и одновременно в явно антигуманистическом) духе высказывался о главнейших заповедях для христианина. Вспоминая про священника из Висбадена, служившего в русской церкви в Эмсе, Страхов писал: «После Евангелия стал говорить проповедь, очень хорошо, просто, — нашим дамам не понравилось. А мне не понравилась ересь; он напоминал две заповеди:

1) возлюби Бога и

2) возлюби ближнего, и говорил, что вторая особенно полезна для души. А ведь Христос сказал, что первая есть большая, и, конечно, она главная, а не вторая». Но именно через соприкосновение Страхова с жизнью православного мира открывается своеобразие его подхода к христианскому идеалу.

Так, в 1881 г. Николай Страхов предпринимает поездку в Стамбул (к христианским святыням) и на Афон. В статье «Воспоминания об Афоне и об о. Макарии» (опубликована в «Русском Вестнике» в 1889 г.) он оставил описание своего путешествия-паломничества. В этой статье, казалось бы, совсем неожиданный отзыв о. Амвросия находит подтверждение.

С одной стороны, Н. Страхов защищал монахов и монашество от вульгарных представлений о них, свойственных его современникам, в частности от Е. М. Вогюэ, увидевшего на Афоне только скуку и безжизненность. Страхова восхищали духовное веселие, незлобие, подлинное смирение, добродушие и гостеприимство афонских монахов, особенно игумена Макария (Сушкина) — «светлого» монаха, которому было свойственно «сердечное благочестие». Автор «Воспоминаний…» утверждал, что афонские монахи в большинстве своем подобны ангелам, а их жизнь блаженна, а не мучительна. При мысли об Афоне Страхов, по его собственным словам, чувствовал «жажду молитвы».

Но с другой стороны, в той же статье он пишет следующее: «Афон есть поприще и училище святости, а святой человек есть высший идеал русских людей, начиная от неграмотного крестьянина и до Льва Толстого» . Как видим, Страхов не осознает принципиального отличия идеала православного монаха или крестьянина от идеала Толстого, ничего общего не имеющего с православной святостью. Очевидно, Страхов оказался между жизнью и реальностью. Красиво и внешне обоснованно выводя теоретические рассуждения, не всегда подкрепленные практическим духовным опытом и верой, автор «Воспоминаний…» начинает противоречить самому себе в онтологическом, сущностном плане.

В результате Страхов стал превозносить гармоничный нравственный идеал святости, когда человек преодолевает свои желания, свою природу, смерть и вообще всякое страдание, тем самым достигая полной чистоты души и преданности воле Божией. Стремление к такому идеалу он увидел в творчестве Л. Н. Толстого. Биограф Страхова, Б. В. Никольский, приводит следующие слова критика про Толстого: «Пусть это называют пантеизмом, или фанатизмом, или буддизмом, но во всяком случае пусть признают, что это путь, идущий к Богу» . Таким образом, Страхов допускает смешение различных религиозных верований, не придавая существенного значения их разнице, — все они ведут «к Богу». Своеобразный «экуменизм» Страхова оказался сродным духу религиозно-философских произведений Толстого.

Современники Страхова справедливо отмечали независимость страховского идеала от догматического вероучения, от церковного видения праведничества. А Б. В. Никольский не без оснований подчеркивал по сути эстетическое, а не религиозное отношение С. к своему идеалу — святость необходима, потому что прекрасна. Размышления о святости у Страхова оформились в статью под названием «Справедливость, милосердие и святость» (Новое время, 1892, апрель, № 5784). Он выделяет три стадии морального совершенствования:

1) зависимость от закона, являющегося продуктом разума и истории, — человек честный;

2) любовь к другим людям — человек хороший, добрый;

3) преодоление нашей природы — человек чистый, бесстрастный.

Владимир Соловьев за эту статью обвинял ее автора в отступлении от Христа, называя Страхова стоиком или последователем Шопенгауэра. А современный зарубежный биограф Страхова Линда Герштайн, указала на внутреннее сходство страховского идеала святости с буддистской нирваной.

Подтверждением отчужденности Страхова от православия являются и факты его биографии. Так, Николай Страхов предлагал Толстому свои услуги по изданию за границей книги «Исследование Евангелий», имевшей явную антицерковную направленность, а перед смертью он сознательно отказался от исповеди и причастия. Современники отмечали, что Страхов умел обходить прямые разговоры о религии и был далек от церковного образа жизни. И хотя некоторые из них уподобляли его труды монашеским, но сходство было чисто внешним.

Николай Страхов жил, как аскет — постоянно работал и не имел ни жены, ни бытового комфорта, ни светских развлечений. Но он все время стремился к другим ценностям, нежели православные подвижники благочестия: главными святынями для него были интеллектуальные знания и книги (около 10000 экземпляров книг заполняли всю его квартиру).